Встречное пари - Татьяна Никольская

Между нами протягивается невидимая нить напряжения. Молчаливый диалог, в котором нет слов, но есть полное взаимопонимание. Игорь Владимирович что-то говорит мне ещё, но я уже почти не слышу. Весь мир сузился до этого взгляда.

Позже, в столовой, я наконец-то нахожу момент передохнуть. Ко мне подсаживается Галина Николаевна, главный бухгалтер. Женщина с умными, усталыми глазами и прямым взглядом.

— Молодец, — говорит она просто, отпивая кофе. — Горностаев, наверное, лопнул от злости. Он терпеть не может, когда кто-то указывает на косяки в его безупречном царстве.

— Кажется, он вообще терпеть не может, когда кто-то дышит в его сторону без спроса, — осторожно замечаю я.

Галина Николаевна усмехается.

— О, это да. Но без Игоря он — просто ураган, который разрушает всё на своём пути. А Игорь без него — гениальный стратег без войска. Вместе они — сила. Поэтому их ещё с самого начала «пушными» прозвали. Горностай и Куница. Зверьки, знаешь ли, ценные, но вовсе не ручные.

Я слушаю, и в голове складывается пазл. Тандем. Два противоположных полюса, создающих ток. И я — между ними.

— Забавно, — говорю я, и улыбка рождается сама собой. — Моя девичья фамилия — Соболева. Видимо, судьба — работать в зоопарке для пушных хищников.

Шутка вырывается необдуманно. Она — острая, самокритичная, с горьковатым привкусом. Я не просто наблюдатель в этом зоопарке. Я, выходит, тоже зверушка. Ценная? Вряд ли. Но своя.

Галина Николаевна фыркает, чуть не поперхнувшись кофе. Соседний столик замолкает, явно прислушиваясь. Я вижу, как улыбки перебегают с одного лица на другое. Шутка — меткая. Она попадает в самую суть. И она, что важно, не злая. Она — про всех нас, застрявших между зубами этих хищников.

К концу дня я уже слышу, как кто-то в коридоре в шутку спрашивает: «Ну что, как дела у нашего соболя?». Смеются. Но в этом смехе уже нет прежней неприязни. Есть… принятие. Пусть и условное.

Возвращаюсь к своему столу. На экране компьютера — новая задача от Игоря. Сложная, но уже не невыполнимая. Я сажусь, чувствуя странную, новую уверенность. Я здесь. Я нашла ошибку. Я пошутила. И меня не съели.

А из-за стеклянной стены его кабинета, кажется, доносится тяжёлый, пристальный взгляд. Он слышал. Про зоопарк. Наверняка.

Пусть слышит. Соболь, может, и не такой грозный зверь, как горностай. Но мех у него тоже ценный. И зубы острые.

Глава 12. Александр

«Зоопарк для пушных хищников».

Фраза жжёт мне слух. Она долетела до меня не сразу — через фильтр усмешек и перешёптываний в коридорах. Но долетела. И засела, как заноза под ногтем.

Я сижу в кабинете и смотрю на стену, будто могу видеть сквозь неё, как она, эта «Соболева», сидит за своим столом. Улыбается. Она посмела. Посмела не просто найти какую-то дурацкую ошибку в архивах, за которую Игорь её расцеловал при всех. Посмела вписать себя. В наш тандем. В нашу историю. В наше, чёрт побери, прозвище.

Она что, возомнила себя равной? Третьей в стае? Соболь — это ведь тоже ценный мех, да? Наверняка она так и думает. Стоило ей немного освоиться, немного раскрыть рот, и она уже лезет с претензией на место под солнцем. Наше солнце.

Ярость, горячая и слепая, закипает где-то в районе диафрагмы. Она не имеет права. Она — временное явление. Ошибка кадрового решения. «Гуманитарный груз», который рано или поздно отбудет на свою историческую родину — к детям, кастрюлям и просмотрам сериалов. А она… она шутит. Встраивается. Как будто всегда тут и была.

Дверь открывается. Входит Игорь. Смотрит на меня, и в его глазах я вижу то самое понимание, которое бесит меня больше всего.

— Слышал? — бросаю я, не в силах сдержаться. Голос звучит хрипло.

— Что именно? — Игорь делает вид, что не понимает. Он садится напротив, снимает очки.

— Про зоопарк. Про соболя. Она что, считает себя третьей в стае? — слова вылетают, острые и ядовитые. — Она тут временный приют для бездомных, Игорь. Не больше. Не надо давать ей иллюзий.

Игорь смотрит на меня долго и внимательно. Потом вздыхает.

— Саша, это просто шутка. Остроумная, кстати. Она не лезет ни в какую стаю. Она просто пытается выжить в условиях, которые мы, между прочим, сами для неё создали. И, надо сказать, неплохо справляется.

— «Неплохо справляется»? — я вскакиваю с кресла, начинаю мерить кабинет шагами. — Она находит одну ошибку, и ты готов вручить ей ключ от города! Она спит на работе! Она строит мне глазки!

Последняя фраза вырывается неожиданно даже для меня. Игорь медленно поднимает бровь.

— Глазки? Серьёзно? Мария Полянская? Ты уверен, что это были именно «глазки», а не, скажем, взгляд человека, который пытается понять, с какой стороны от него сейчас прилетит очередной упрёк?

Я замираю. Он прав. Чёрт его побери, он всегда прав. Это не были «глазки». Это был вызов. Спокойный, ледяной, уверенный. «Я это заслужила. Попробуй оспорь». Это бесит в тысячу раз больше.

— Неважно, — отмахиваюсь я. — Суть в том, что она забывает своё место.

— Её место там, где она может принести пользу, — спокойно парирует Игорь. — И она её приносит. Успокойся. Ты ведёшь себя как… ревнивый самец.

Последние два слова он произносит тихо, но они падают в тишину кабинета, как гильотина.

Я оборачиваюсь к нему. Ревнивый? Это смешно. Это не ревность. Это… отстаивание территории. Порядка. Она вносит диссонанс. Хаос. Своими дурацкими цветными маркерами, своей домашней логикой, своей спокойной усмешкой. Она не вписывается.

Игорь встаёт.

— У меня совещание. Попробуй хотя бы не срываться на ней сегодня. Ради меня.

Он уходит. Я остаюсь один со своей яростью. И с чем-то ещё. С тем, что клокочет под рёбрами, горячее и опаснее простого гнева.

Навязчивое желание.

Оно приходит не образно. Оно приходит конкретно, физически. Я представляю не абстрактное «обладание».

Я представляю, как подхожу к её столу. Как она поднимает на меня свои большие, спокойные глаза. И как эта спокойная, вечно-уравновешенная маска вдруг трескается. Не от страха. От чего-то другого. Я представляю, как моя рука касается её щеки, как пальцы впиваются в её волосы, заплетённые в этот её строгий, материнский пучок. Как они распускаются, падают на плечи. Как эта её усмешка — острая, умная, раздражающая — наконец слетает с её лица. И остаётся… что? Удивление? Гнев? Желание? Смесь всего сразу?

Я представляю, как она пытается отстраниться, сказать что-то колкое.