Встречное пари - Татьяна Никольская

Выходя из его кабинета, я чувствую невероятную усталость. Битва с Александром, ультиматум матери, эта просьба… Но есть и луч света. Игорь. Его спокойная, неосуждающая поддержка. В этом мире стекла и стали он кажется островком человечности.

Ловлю себя на мысли, что где-то в глубине, под всей этой усталостью, прячется странное, почти дерзкое чувство. Завтра Настя увидит, где работает мама. Увидит этот блестящий, незнакомый мир. И Александр Горностаев… он тоже увидит. Увидит не просто сотрудницу, а мать. С её самым главным, самым уязвимым сокровищем на руках.

И почему-то мысль об этом не пугает. А заставляет выпрямить спину. Пусть видит. Пусть видит всю сложность и всю правду моей жизни. Не только цветные маркеры в отчётах. Но и детские карандаши на столе.

Глава 14. Александр

Звонок застаёт меня в машине, по дороге в офис. На дисплее — имя моей бывшей. Имя, которое я ненавижу почти так же сильно, как люблю свою дочь.

— Что.

— Твоя дочь, — голос на том конце провода визгливый, наполненный обвинением ещё до того, как прозвучали факты. — Она сошла с ума. Опять.

Я стискиваю руль.

— Говори нормально. Что случилось?

— В школе драка. Вернее, она набросилась на одноклассницу. Разбила ей нос. Потом заперлась в ванной и кричала, что уйдёт из дома. Грозилась… — голос срывается на шёпот, полный гадливого ужаса, — …что найдёт, чем наглотаться, если её не оставят в покое. Она унаследовала твой характер, Саша! Твой взрывной, неадекватный нрав! Ты передал ей это по наследству, как проклятие!

Каждое слово — удар ножом, точный и ядовитый. Она всегда умела бить в самое больное. Не в том, что Алиса в беде. А в том, что это — моя вина. Мои гены. Моё проклятие. Как будто её «идеальное» воспитание не имеет к этому никакого отношения.

Бессилие заливает меня горячей лавой. Я здесь. В Москве. А моя четырнадцатилетняя дочь там, в Амстердаме, разбивает кому-то носы и грозится покончить с собой. И я ничего не могу сделать. Ни-че-го. Ни приехать, ни обнять, ни поругаться с ней, ни отшлёпать. Между нами — полконтинента, новый муж матери, новые правила, новая жизнь, в которой для меня нет места. Только для моих «дурных генов».

— Что хочешь? — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Денег на психолога? На закрытую школу?

— Я хочу, чтобы ты поговорил с ней! — кричит она. — Твой долг! Объясни ей, что так нельзя! Она не слушает меня!

— Она не слушает и меня! — рычу я в ответ и бросаю трубку. Просто бросаю. Потому что иначе разобью телефон о лобовое стекло.

Всё. Я снова в этой чёрной дыре. Знакомое чувство. Ярость, направленная в никуда. На себя. На неё. На весь мир.

В офисе я — живое воплощение бури. На утреннем совещании я разношу отдел продаж в пух и прах за невыполненный план. Голос — лезвие. Взгляд — шквал. Люди сидят, вжавшись в стулья, боясь дышать. Даже Игорь молчит, лишь изредка бросая на меня тяжёлые, понимающие взгляды. Ему хватает ума не лезть сейчас.

Я возвращаюсь в кабинет, пытаюсь вникнуть в цифры, но они пляшут перед глазами. Вижу не таблицы, а лицо Алисы в последний раз, когда видел её — обиженное, закрытое, с её же, моими, карими глазами. И теперь она бьёт кого-то по лицу. Ищет, чем наглотаться.

Голова раскалывается. Я тру виски, давя на боль, будто могу вправить ею мозги на место.

Дверь приоткрывается. Мария. Сейчас еще ее не хватало! В руках — поднос с чашкой кофе. Она входит бесшумно, ставит чашку на край стола. И тут же, рядом с блюдцем, кладет две белые таблетки. Обычный аспирин. Потом так же бесшумно разворачивается и выходит, не сказав ни слова.

Я смотрю на таблетки. Потом — на захлопнувшуюся дверь.

Это не забота. Не сочувствие. Это — наблюдательность. И такт. Чистейший, беспримесный профессионализм. Она увидела симптом — начальник в ярости, трёт виски. Диагностировала — головная боль от напряжения. Назначила лечение — анальгетик. Минимальными средствами. Не задавая вопросов. Не пытаясь заглянуть в душу, куда я никого не пускаю.

И это… это вызывает во мне не раздражение, а дикое, почти незнакомое чувство уважения. Она не лебезит. Не пытается утешить. Она просто решает мелкую практическую проблему, чтобы я мог продолжать делать своё дело. Она относится ко мне не как к монстру, а как к… коллеге, у которого случился сбой. И это чертовски ценно. Потому что любое «сочувствие» сейчас было бы фальшью, которую я бы с наслаждением размазал по стене.

Я глотаю таблетки, запиваю кофе. Горечь прогоняет часть тумана в голове.

Потом, выйдя через пару часов размять ноги, я вижу её. Вернее, вижу сначала ребёнка. Маленькую девочку, сидящую на стуле у стола Марии. Кучерявые светлые волосы, огромные, не по-детски серьёзные голубые глаза. Прямо как у… Её рисунки разложены повсюду.

И что-то сжимается у меня внутри. Грубо, болезненно. Моя Алиса была примерно такой же, когда её увезли семь лет назад. Такие же большие глаза. Только карие. Мои.

Я стою и смотрю, как девочка что-то увлечённо рисует, а Мария, не отрываясь от монитора, одной рукой поправляет ей прядь волос. Простой, автоматический жест. Материнский.

Ноги сами несут меня к ним. Я не выдерживаю.

Мария поднимает на меня взгляд — настороженный, готовый к защите. Я игнорирую его, опускаюсь на корточки перед девочкой, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Привет, — говорю я, и мой голос звучит непривычно хрипло. — Ты Настя?

Она кивает, не пугаясь. Изучает меня своими голубыми прожекторами.

— А ты кто?

— Я Саша. Работаю тут.

— Моего брата тоже Саша зовут, — произносит это милое создание. — А ты умеешь рисовать? — она показывает на свои каракули. Дом, солнце, какое-то четырёхногое существо, возможно, кошка.

— Не очень, — говорю я. Но рука уже тянется к карандашу, валяющемуся на столе. Я беру чистый лист. И веду линии. Не думая. Просто рука помнит. Чёткие, угловатые контуры. Длинный капот, низкая посадка, агрессивная линия крыши. Схематичный, но узнаваемый силуэт гиперкара. За минуту на бумаге возникает не детская нелепица, а чертёж скорости и мощности.

Настя замирает, открыв рот. Потом смотрит на меня с таким чистым, неподдельным восхищением, от которого что-то ёкает в груди.

— Ух ты! — выдыхает она. — А ты… художник?

Я фыркаю, отдавая ей рисунок.

— Нет. Я тот, кто их продаёт.

В этом — весь я. Не создатель.