Встречное пари - Татьяна Никольская

— Саш, да всё в порядке, Мария…

Но я не даю ему договорить. Что-то во мне, какое-то долго копившееся, терпеливое, ломается. Я поднимаю голову и смотрю не на Игоря, а прямо на Александра. На его карие, холодные, самоуверенные глаза.

— Я понимаю, — говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно. — И я найду решение. Мой муж, к сожалению, не считает детские тренировки значимыми событиями, к которым нужно подстраивать своё расписание. Придётся искать другой выход.

В кабинете наступает тишина. Александр смотрит на меня так, будто я только что объявила, что Земля плоская. В его взгляде что-то вроде… недоумения.

Он не находит, что ответить. Просто стоит, переваривая. Его взгляд скользит по мне, будто он видит меня впервые. Резко разворачивается и уходит, хлопнув дверью. Моя откровенность оказалась сильнее его ультиматума.

Игорь выдыхает.

— Мария, вы уверены, что всё… в порядке дома?

— Не совсем, — честно отвечаю я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Но я разберусь. Спасибо, что отпустили.

Вечер. Бассейн. Вода, крики детей, запах хлорки. Я сижу на холодной пластиковой скамейке и смотрю, как Саша, сосредоточенно пыхтя, пытается проплыть свой первый метр. У него получается. Он выныривает, ищет меня глазами, и, поймав мой взгляд, сияет во весь рот. И этот свет в его глазах стоит всей унизительной сцены в кабинете, стоит усталости, стоит всего.

Дома — тишина. Дима уже дома. Сидит перед телевизором с тарелкой ужина, который, видимо, разогрел себе сам. Холодная тишина.

Я отправляю детей спать, долго укладываю Настю, читаю Саше. Потом выхожу в гостиную. Он не отрывается от экрана.

— Дима, нам нужно поговорить.

— Опять? — он вздыхает, будто я предлагаю ему разгрузить вагон цемента.

— Да. Опять. — Я сажусь напротив, блокирую ему обзор на телевизор. — Идея отправить меня на работу была не моя. Она была твоя и твоего отца. Я пошла. Я несу свою часть. А это значит, что ты должен нести свою. Не только финансовую. Ты должен нести родительскую. Равную. Бассейн, школа, больницы, утренники — это теперь не только мои заботы. Это наши.

Он смотрит на меня с искренним недоумением.

— Я же работаю! У меня серьёзная должность, ответственность! Ты хочешь, чтобы я из-за каждого чиха ребёнка бегал как угорелый?

— Я хочу, чтобы ты считал их жизнь — своей жизнью! — вырывается у меня, голос срывается. — А не досадным приложением к твоим «серьёзным» делам! Я тоже теперь работаю. И моя работа ничуть не менее важна для нашей семьи. Или ты думаешь, что мои отчёты — это просто «побаловаться»?

Он отводит взгляд. Телевизор мерцает за моей спиной.

— Не драматизируй. Всё образуется. Просто нужно время привыкнуть.

— Привыкнуть к чему? К тому, что я больше не твоя бесплатная прислуга с широким профилем? — я встаю. Усталость давит на плечи, но я не сдамся. Не сейчас. — Я настаиваю. С завтрашнего дня у нас будет общее, подробное расписание. И ты будешь его выполнять. Или я… — я запинаюсь. Что? Уйду? С работы, которую только-только начала? В мир, где у меня нет ни денег, ни поддержки?

Он смотрит на меня, и в его глазах я читаю не злость, а… досаду. Досаду на то, что удобная, предсказуемая Маша вдруг начала предъявлять счета. Досаду на то, что его комфортный мир дал трещину.

— Ладно, ладно, — бросает он, отмахиваясь. — Составим твоё расписание. Только не истери.

Это не победа. Это — перемирие на его условиях. Он согласился, чтобы я отстала. Но я хотя бы заявила о своих границах. Впервые за десять лет.

Иду в ванную, смотрю в зеркало на своё бледное, осунувшееся лицо. Включаю воду. И под шум струй тихо, про себя, повторяю жестокие слова Александра: «Компания не спонсор вашего семейного расписания».

Глава 10. Александр

Фальшь. Она витает в воздухе дорогого ресторана, смешиваясь с ароматами трюфелей и выдержанного виски. Я сижу за столом с тремя партнёрами. Они говорят о новых лимитах, о тендерах, о перспективах рынка. Их слова — отполированные, пустые скорлупки. Они кивают, улыбаются, их жёны — прекрасные манекены в бриллиантах — тихо перешёптываются о чём-то своём. Я отвечаю, шучу, подписываю предварительное соглашение. Всё идёт по плану. И мне невыносимо скучно.

Мозг, отключившись от бессмысленной болтовни, упрямо возвращается к одному образу. К её лицу сегодня в кабинете Игоря. К её спокойному, без эмоций, заявлению: «Мой муж, к сожалению, не считает детские тренировки значимыми событиями…»

Дикость. Чистейшей воды. Я не могу отогнать эту мысль. Как можно НЕ считать? Ребёнок — это продолжение тебя. Твоя кровь, твои амбиции, твоё будущее. Моя Алиса… мы с её матерью разорвали друг друга в клочья, но я никогда, ни на секунду не ставил под сомнение её важность. Я боролся. Да, проиграл, но боролся. А этот… этот Полянский, судя по её словам, просто отмахнулся. Как от назойливой мухи.

Это вызывает во мне не просто недоумение. Это вызывает презрение. И странное, почти болезненное чувство… чего? Не защиты. Нет. Но что-то близкое к тому. Она, с её стальными нервами и остроумием, оказалась заперта в клетке с человеком, который даже не понимает ценности того, что у него есть.

Ужин заканчивается. Прощания, пустые обещания «созвониться». Я сажусь в машину, но ехать домой — в эту тихую, роскошную пустоту — нет сил. Вспоминаю, что оставил в офисе папку с черновиками нового контракта. Предлог. Мне нужен предлог.

Офис «Apex Grand» ночью — другое место. Мёртвое, погружённое в синеватый свет аварийных ламп и зелёные огоньки дежурной техники. Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Я иду к своему кабинету, но взгляд сам цепляется за узкую полоску света, бьющую из-под двери в соседний кабинет.

Я останавливаюсь. Разум говорит — взять документы и уехать. Ноги не слушаются. Я тихо нажимаю на ручку. Дверь не заперта.

Она спит.

Сидит за столом, склонив голову на сложенные руки. Рядом — стопка исправленных отчётов, аккуратно перевязанная резинкой. И… детский рисунок. Яркими, кричащими фломастерами: солнце, улыбающаяся мама (узнаю её причёску) и надпись корявым почерком: «МАМЕ НА РАБОТУ». Рисунок приколот к монитору, как знамя.

Я стою в дверях и смотрю. На её расслабленное, беззащитное лицо. Тени под глазами кажутся ещё глубже в тусклом свете настольной лампы. На губах — ни намёка на её обычную колкую усмешку. Она выглядит уставшей. По-настоящему. Не от одного дня, а от всей этой своей двойной жизни, которую она пытается удержать на плаву.

Жалости нет. Жалость —