Встречное пари - Татьяна Никольская

Я замираю. Совершенно. Всё внутри меня обрывается. Гнев, раздражение, ярость — всё стихает, смывается одной этой фразой. Гравитационное поле начальников.

Это гениально. Это нагло. Это смешно. Это чертовски умно.

Никто. Никто так со мной не разговаривал. Никто не смел. Не смел перевести физическое столкновение в шутку, да ещё и с таким намёком на мою… что? Всепоглощающую значимость? Давящую мощь? Она посмела пошутить. Над ситуацией. Над моей колкостью. Надо мной, в конце концов.

Я смотрю на неё. Она уже не смотрит на меня, а присела, собирая бумаги. Её руки слегка дрожат — адреналин, не иначе. Но спина прямая. Она только что выиграла дуэль. И знает об этом.

Я не могу просто так уйти. Это будет бегством. Но и ответить мне нечем. Её парирование было настолько совершенным, что любой мой ответ будет выглядеть глупо. Я фыркаю — небрежно, будто её слова ничего не стоят, — разворачиваюсь и ухожу, оставив её одну с её бумагами и её «гравитационными полями».

Весь день фраза звенит у меня в голове. «Гравитационное поле». Чёрт возьми. Каждая мысль о ней, о её пульсе под моими пальцами, теперь сопровождается этим эхом. Она не просто умная. Она острая. Как бритва. И эта острота режет куда больнее, чем любая покорность.

Вечером я задерживаюсь. Не потому что нужно, а потому что не хочу ехать в пустую квартиру, где единственный звук — это тиканье дорогих часов. Вижу, что свет в её новом кабинете, рядом с кабинетом Игоря, горит. Разумеется. Мать-героиня, вкалывающая до ночи.

Я толкаю дверь без стука. Она вздрагивает и поднимает голову. На её лице — усталость, как тень. И опять это раздражение, которое сменяется настороженностью. Рядом с клавиатурой лежит детская раскраска. Домик, солнце, зелёная трава. И на полях — каракули: «Мамочке».

— Я… документы забыл, — говорю я, и звучит это нелепо. Какие документы? Я ничего здесь не забывал.

Она молча кивает, давая понять, что верит в эту чушь, но не собирается это комментировать.

Мне нужно что-то сделать. Сказать. Но слова не приходят. Вместо этого я подхожу к её столу. Сажусь напротив в гостевое кресло. Беру с её стола карандаш — простой, деревянный, заточенный детской точилкой. Она смотрит на меня, не понимая.

Я протягиваю руку и беру её раскраску. Она делает движение, чтобы отобрать, но замирает. Её взгляд прикован к моим рукам.

Я смотрю на этот дурацкий домик с кривыми окошками. И провожу линию. Потом ещё. Небрежно, уверенно. Через тридцать секунд рядом с домиком, на «траве», стоит контур спортивного автомобиля. Угловатый, стремительный, совершенно чужеродный в этом уютном детском мире. Я не умею рисовать. Но я могу схематично изобразить то, что знаю наизусть. Силуэт «Макларена».

Ставлю карандаш в стаканчик. Поднимаю на неё взгляд.

— Баланс, — говорю я, и моё слово повисает в тишине. Не объясняя, что я имею в виду: баланс между домом и скоростью? Между детьми и работой? Между её миром и моим?

Я встаю и ухожу. Не оглядываюсь. Не жду реакции.

В лифте смотрю на свои пальцы. Кажется, я всё ещё чувствую на них тепло её кожи и бешеный стук её пульса. И отголосок её смелой, острой фразы.

Я поставил свою метку. На её раскраске. В её пространстве. Машину среди домиков. Это не доброта. Это предупреждение. Напоминание.

Ты в моём поле, Мария Полянская. И гравитация здесь — моя. Рано или поздно ты это поймёшь по-настоящему.

Глава 9. Мария

Трещина превращается в пропасть. И она не где-то там, в отношениях с Димой. Она — прямо в моём расписании, которое разрывается на части, как дешёвая ткань.

Всё началось с безобидного, казалось бы, вопроса утром:

— Дима, у Саши сегодня бассейн в шесть. Ты сможешь его забрать из школы и отвезти? У меня в пять — еженедельный отчёт у Игоря Владимировича.

Он, не отрываясь от тоста с авокадо (новое увлечение — «здоровое питание», которое я, разумеется, должна обеспечивать), бросает:

— Не, не смогу. У меня рабочий процесс. Перенеси тренировку.

Как будто это так просто. Как будто тренер по плаванию ждёт моего звонка, чтобы перекроить своё расписание под капризы папаши. В голове всплывает картина: Сашино разочарованное лицо. Он ждал эту тренировку всю неделю. Он только-только начал получать удовольствие от воды, перестал бояться.

— Я не могу её перенести, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал от нарастающей паники. — Это не так работает.

— Ну, тогда пусть пропустит один раз, не велика беда, — пожимает плечами Дима. Его телефон вибрирует, он тут же погружается в сообщение. Проблема решена. С его точки зрения.

Для меня — нет. Это не «один раз». Это принцип. Это вопрос: кто в этой семье в приоритете? Ответ, как всегда, очевиден. Его работа — священная корова. Моя — досадная помеха. И уж тем более дети — это моя зона ответственности, в которую он снисходит в редкие моменты хорошего настроения.

В офисе меня колотит от внутренней дрожи. Я проваливаю еженедельный отчёт. Цифры путаются, я дважды теряю нить повествования. Игорь смотрит на меня внимательно, но не давит.

— Мария, всё хорошо? Вы выглядите уставшей.

— Всё… всё в порядке, просто небольшие сложности с графиком, — бормочу я, ненавидя себя за эту слабость.

Он кивает, понимающе.

— Семья — это всегда сложно. Если вам нужно уйти пораньше по важному вопросу — без проблем. Договоримся.

Спасительный круг. Я готова расплакаться от благодарности. И от стыда. Потому что «важный вопрос» — это не срочная операция у ребёнка, а поездка в бассейн. В мире мужчин, где правят Игорь и Александр, это, наверное, звучит смехотворно.

— Спасибо, Игорь Владимирович. Мне действительно нужно… отлучиться на час, чтобы отвезти сына на тренировку. Я всё доделаю вечером.

Дверь кабинета в этот момент открывается. Входит Александр Валентинович. Как всегда — без стука, как ураган, врывающийся в затишье. Он слышит последнюю фразу. Я вижу, как его брови медленно ползут вверх. В его взгляде — не интерес, а холодное, нарастающее недовольство.

— Опять? — одно слово, но в нём целая буря презрения. Он обращается к Игорю, будто меня здесь нет. — Я же предупреждал. У нас тут не социальная служба. Либо работа, либо детские утренники. Компания не спонсор вашего семейного расписания.

Его слова падают, как удары молота. Ультиматум. Озвученный громко, чётко, на грани хамства. «Спонсор вашего семейного расписания». Я чувствую, как кровь приливает к лицу. От стыда. От ярости. От беспомощности.