Добрые духи - Б. К. Борисон

— А. Да. Ну, — я складываю руки. — Мне всегда больше нравилась версия «Рождественской песни» с Маппетами. У мисс Пигги есть что-то странно притягательное.

У неё вырывается смешок.

— Какой же ты неожиданный мужчина, Нолан Каллахан.

— Я разносторонний мужчина.

— Очевидно.

Её веселье медленно испаряется, пока мы задерживаемся на крыльце. Я заметил, что прошлое даёт ей больше времени примириться со своими воспоминаниями, чем большинству. Мы никогда не падаем прямо в середину. Нам всегда дают достаточно времени, чтобы Гарриет успела привыкнуть.

— Наверное, нам стоит зайти, — говорит она.

Я пожимаю плечами.

— Или можем подождать. Я никуда не спешу.

Её плечи опускаются.

— Нет, надо. Лучше покончить с этим, и всё такое.

Это воспоминание другое. Гарриет не любопытна и не в восторге. Она готовится к удару.

Она знает, где мы.

Она знает, куда мы переместились.

Позади по дорожке раздаются шаги, и мы оборачиваемся. В конце дорожки стоит Гарриет из прошлого, волосы убраны в какой-то гладкий пучок. Она выглядит не намного моложе, может, всего на несколько лет. Но она выглядит напряжённее, намного. Морщинки по обе стороны рта и непривычная тусклость янтарных глаз. Идиот с телефоном идёт в двух шагах за ней, всё так же занят собой, всё так же не уделяя ей ни капли внимания. Гарриет поворачивается к нему, хмурится, затем поднимает руку к латунному молоточку. На ней облегающие кожаные перчатки. Куртка, идеально сидящая до последнего миллиметра. Никакого розового. Никаких леденцов. Никакого цвета.

Она стучит дважды и ждёт, расправляя плечи. Выглядит так, будто готовится к битве.

— Будем высматривать подсказки? — предлагаю я, с интересом наблюдая, как прошлый вариант Гарриет кусает кончики перчаток, сдёргивает их и запихивает в карманы. Ногти без лака, который она любит, и это почти так же непонятно, как и то, что она сделала с волосами.

— Не нужно искать, — говорит Гарриет. — Я знаю, зачем мы здесь.

Дверь распахивается внутрь, в проёме появляется её мать. Она старше, чем в воспоминании с поездом. Старше, но всё такая же холодная. Она приветствует дочь двумя воздушными поцелуями в щёки, но настоящую радость приберегает для мужчины позади неё. Широкая улыбка озаряет её лицо, когда она приветствует его.

Рядом со мной Гарриет вздыхает.

— Это та ночь, когда я разбила маме сердце.

Гарриет медленно становится всё более зажатой, пока мы следуем за её воспоминанием по дому. К тому моменту, когда её прошлое «я» садится ужинать за стол, ломящимся от блестящей серебряной посуды, она выглядит так, будто ещё одно прикосновение, и она рассыплется по полу.

Что бы ни произошло в этом воспоминании для Гарриет, ничего хорошего там нет. Я тянусь к ней и с облегчением отмечаю, что она не вырывается из моей хватки.

— Я здесь, — говорю я. — Я рядом с тобой.

Она переплетает наши пальцы, сжимая крепко.

— Я знаю, — говорит она. Потом выдыхает дрожащий воздух. — Я знаю, — повторяет тише, и мне кажется, что, возможно, именно в этом и проблема.

В том, что я здесь. В том, что я собираюсь пережить это воспоминание вместе с ней.

Моя магия делает ещё один беспокойный виток внутри груди. Меня тревожит эта молчаливая, холодная версия Гарриет, и моя магия реагирует соответственно. Она оседает покалыванием в ладонях. Зудящее беспокойство у основания позвоночника.

В парадной столовой пять человек, чинно уставившись в свои тарелки, почти не обменялись ничем, кроме вежливых фраз с тех пор, как сели. Картонные фигуры людей, разыгрывающих любовь и семью. Её мать и отец сидят по краям стола. Гарриет и её сестра по две другие стороны. А… идиот с телефоном, будто хирургически вшитым в руку, сидит слева от Гарриет.

Мой лоб морщится.

— Ну, тут, безусловно, оживлённо.

Гарриет переступает с ноги на ногу, но ничего не говорит. Я занимаю себя изучением комнаты. Несмотря на её уверения, что это не разведывательная миссия, я всё равно отношусь к ней именно так.

Тонкий фарфор. Искусно расставленные цветы. Безнадёжно удручающее и, вероятно, чудовищно дорогие предметы искусства. Это место похоже на мавзолей, притворяющийся столовой.

— Кажется, я солгала тебе, — шепчет Гарриет, пока я изучаю резьбу на огромной люстре, низко висящей над серединой стола.

Я не могу понять, изображён ли там лис в беде или особенно уродливый мужчина.

Причуды богатых. Никогда их не пойму.

— В чём именно? — спрашиваю я рассеянно.

— Кажется, я могу быть плохим человеком, — шепчет она.

Я хмуро смотрю на макушку её головы. Она сжалась, держит мою руку обеими своими перед собой.

— Ах да. Крошечная женщина, предпочитающая яркие свитеры и считающая сладости одной из основных групп продуктов. Истинный злодей, без сомнения.

— Я серьёзно, Нолан.

— Как и я.

Она замолкает. Перед нами разговор течёт вокруг Гарриет, пока она ковыряет картошку. Будто она ещё одна ваза на столе. Никто не спрашивает, как у неё дела. Никто не спрашивает её мнения.

Как же должно было быть тоскливо — быть такой одинокой в комнате, полной членов семьи.

— А если твоё мнение обо мне неверно? — спрашивает Гарриет, пока её мать тараторит о чём-то, связанном с монограммами. — А если моё мнение обо мне неверно?

— Я так не думаю.

— Но если…

— Нет, — легко перебиваю я.

Я не знаю, как и почему она из уверенной превратилась в ту, кто на каждом шагу обесценивает себя, но мне это не нравится. Мне не нравится, как она уложила волосы, не нравится идиот рядом с ней и не нравится, что никто будто не замечает, что она вообще сидит за столом. Мне не нравится это воспоминание.

— Ты сейчас собираешься перепрыгнуть через стол и заколоть отца сервировочной вилкой?

— Нет, но…

— Может, поджечь занавески?

— Нет, но что…

— А стоило бы. Узор просто отвратительный.

Небольшая улыбка пробивается сквозь её возмущённое выражение лица. Затем она выпускает мою руку.

— Есть вещи, которых ты обо мне не знаешь.

— И есть вещи, которых ты не знаешь обо мне, — я толкаю её плечом. — Один чересчур формальный ужин не изменит моего мнения.

На столе дребезжит стекло. Опускается тишина. Я не осознавал, насколько ограниченный разговор заполнял комнату, пока он полностью не исчез. Моё внимание резко переключается с Гарриет рядом со мной на ту, что сидит за столом, с побелевшими костяшками сжимая вилку.

Она кладёт её рядом с тарелкой, затем складывает руки на коленях.

— Это правильный выбор для меня, — говорит она, голос дрожит. Я вижу, как она буквально собирает в себе всё своё мужество, взгляд мечется к матери и обратно. Она выдыхает. — Я знаю, это может быть разочарованием, но…

Во