Добрые духи - Б. К. Борисон

на моей коже — нетерпеливое царапание зубов и короткие, грубые звуки. Опьяняюще — чувствовать, как он сдерживает себя. Хочу растормошить его выверенную сдержанность. Я хочу, чтобы он забыл о своей игре и сместил рот на мою грудь. Но он — человек с миссией, целиком сосредоточенный на гулком давлении моего пульса и точке под ухом, от которой мои ноги шире расходятся на простынях.

Во мне пусто и я мокрая, и всё во мне ноет от желания, но Нолан продолжает держать рот у моей шеи так, будто ему совершенно некуда спешить.

Как мило для него.

— У тебя такая мягкая кожа, — говорит он спустя неопределённое время, когда мне кажется, что я сейчас выпрыгну из собственной кожи.

Моя шея никогда в жизни не была такой чувствительной.

— О, — выдыхаю я. — Я, эм, пользуюсь лосьоном.

Он прижимается ещё одним медленным поцелуем к нежной коже чуть ниже точки пульса.

— Не лосьон делает тебя мягкой, Гарриет, — его зубы царапают кожу и прикусывают. — И не забывай говорить «спасибо».

— С-спасибо, — заикаюсь я, сердце глухо ухает один раз.

Я тянусь к нему, ладони скользят по тёплой коже, его лопатки напрягаются, когда он движется надо мной. Он издаёт довольный, низкий звук, а потом я впиваюсь ногтями ему в поясницу, и часть его бесконечного терпения исчезает.

Его рука находит перед моей майки, но на этот раз он не утруждает себя лёгкими, дразнящими прикосновениями. Он тянет, пока шёлковая ткань не собирается у меня на талии, соски становятся твёрже, когда снежинки падают на обнажённую кожу. Нолан приподнимается надо мной, чтобы рассмотреть результат своих действий.

— Посмотри на себя, — шепчет он. — Ты прекрасна.

Он накрывает мою грудь крупными ладонями, большие пальцы находят соски. Моя спина выгибается, и он подтягивает меня полностью под себя.

— Скажи спасибо, Гарриет.

Мои губы дёргаются в улыбке.

— Спасибо, Гарриет.

Его глаза на миг поднимаются в ленивом, полунасмешливом закатывании, а потом он наклоняется и прижимается поцелуем прямо между моих грудей — туда, где моё сердце пытается вырваться из груди. Он на секунду прижимает туда лоб, утыкаясь, и тёплое, туманное чувство прорезает острое жжение возбуждения.

— Твоё сердце, — говорит он у моей кожи. — Эта глупая, прекрасная штука. Его ведь ранили, да?

Мои пальцы поднимаются по его рёбрам, чувствуя, как грудь поднимается и опускается с каждым вдохом. Чувствую, как в глазах появляется резь. Я киваю.

— Но ты всё равно позволяешь ему направлять тебя вперёд, да? — он устраивается надо мной, одна его нога между моих. — Какой это дар. Всё ещё желать, мечтать, хотеть. Искать во всём хорошее. Быть открытой к людям.

— Это не кажется даром, — одна слеза выскальзывает из уголка глаза, смешиваясь со снегом, который кружится вокруг. Нолан тянется и стирает её. — Это кажется проклятием. Как будто я не усвоила урок. Как будто я сама подставляю себя и разочаровываюсь.

Как будто я глупая и наивная, надеюсь, что всё может быть иначе. Что если я буду как можно более сияющедоброй и позитивной, часть этого передастся людям вокруг. Что я смогу починить то, что во мне делает меня такой ненужной. Незаметной.

Нолан качает головой.

— Думаю, ты меня не понимаешь, Гарриет. Это не обсуждается, — его голос мягкий, в нём звучит смех. — Комплименты, помнишь? Я не хочу слышать возражения. Я хочу услышать «спасибо».

Я тяжело сглатываю, подчиняясь певучему приказу граней его голоса, и что-то во мне смягчается и ломается. Облегчение — отдать контроль. Знать, что моя роль так просто очерчена. Знать, что именно нужно сделать.

Узел в животе распускается, жидкое тепло разливается наружу.

— Хорошо, — шепчу я. — Спасибо.

— Вот так, — его глаза темнеют на оттенок, такие синие, что почти чёрные. Тихие воды глубины. — Я прожил дольше, чем положено любому мужчине. Я не балуюсь фальшивой искренностью. Ты ведь уже это знаешь.

Он сжимает мой сосок, легко его приминая. В поразительный момент ясности мне приходит в голову, что если Нолана почти век никто не касался, значит, и он сам никого не касался. Какая честь — лежать под ним вот так, с обнажённой кожей и растрёпанными волосами.

Я сильнее расслабляюсь на подушках, предлагая ему больше себя.

— Попробуем ещё раз?

— Да, — выдыхаю я сразу.

Он улыбается — ярко, по-мальчишески, такой удивительно молодой, что я невольно улыбаюсь в ответ. Он перемещает колени между моих бёдер и разводит их шире, смещаясь ниже, прижимая свои бёдра к моим. Мышцы на его руках напрягаются и перекатываются, борода царапает кожу прямо перед тем, как это делают зубы.

— Ты ощущаешься… — он глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. — Ты ощущаешься так хорошо. Лучше любого сна, что мне когда-либо снился, — его ладонь обхватывает моё бедро, приподнимая, наши тела соединяются и разъединяются. — Такая тёплая.

Я зацепляю ступнёй его колено, пытаясь притянуть ближе.

— Спасибо, — шепчу я.

— Неужели я и, правда, могу быть с тобой вот так? — он прижимается ко мне всем весом. — Это не очередной сон?

— Это не сон. Я здесь, и ты тоже здесь, и мне нужно… мне нужно, чтобы ты…

Он шикает, двигая бёдрами напротив моих, сильнее прижимая меня к кровати.

— Я не позволю себя торопить, Гарриет.

Я стону.

— Я думал об этом, когда ты была в той красной пижаме, — говорит он. — Я думал о том, как стянуть эти шорты к твоим щиколоткам, опуститься на колени и попробовать тебя на вкус.

В животе скручивается узел.

— Я думала, ты ненавидел те пижамы.

— Я ненавижу те пижамы, — говорит он. — Те пижамы делают меня глупым. Те пижамы заставляют меня задумываться, какие ещё вещи у тебя есть в гардеробе. И то платье, — он издаёт низкий, гулкий звук, что-то мучительное, с оскаленными зубами у моей кожи. — Блядь, то платье.

— Какое платье?

— Ты знаешь какое, — он тянет мой топ ещё ниже, бесполезная петля шёлковой ткани вокруг талии. — Платье, которое я выбрал для тебя. Ты была такой прекрасной.

Я закрываю глаза со вздохом. Прекрасной. Он уже называл меня так раньше. В тесной примерочной, с его тёплым дыханием у моей шеи. Сейчас это так же волнительно, как и тогда.

Смотрел ли на меня кто-нибудь когда-нибудь и видел что-то иное, кроме человека, безнадёжно не дотягивающего до ожиданий? «Прекрасная» — для других. Для тех, кто мягок и светится, кого удерживают в бережных руках.

— Что ты должна сказать? — хрипит он у моей кожи, и напряжение в животе сжимается, пульс отзывается в такт сердцу и оседает прямо между моих разведённых бёдер.

— Спасибо, — выдыхаю я, слова вырываются сами, без малейшего