Добрые духи - Б. К. Борисон

Он без колебаний возобновляет тот же ритм, снова доводя меня до самой грани, на которой держал. Только теперь он не останавливается — два пальца снова входят в меня с грубой, тяжёлой настойчивостью. Я хватаюсь за руку над головой, а потом впиваюсь ногтями в его бицепс, когда становится слишком невыносимо.

— Нолан, — скулю я, и из его груди вырывается дикий звук.

Он хватает меня за подбородок свободной рукой и тянется своими губами к моим, врываясь языком в рот.

— В следующий раз я буду терпеливым, — говорит он мне в губы, когда отрывается, наши груди вздымаются, его пальцы всё ещё держат мой подбородок, не позволяя смотреть никуда, кроме как прямо на него, пока он доводит меня до безумия. Его пальцы двигаются между моих ног быстрее, словно ему это нужно не меньше, чем мне. — Я не буду спешить, я докажу свою точку зрения, и я буду снова и снова слышать, как ты так произносишь моё имя. В следующий раз я сниму эти чёртовы шорты и буду наблюдать, как хорошо ты меня принимаешь.

Его челюсть напрягается, когда он стискивает зубы, едва удерживая самообладание. Его бёдра толкаются о тыльную сторону его же руки, пока он двигается. Словно он трахаeт меня не только пальцами.

— Я буду входить в тебя миллиметр за миллиметром, и ты будешь такой хорошей девочкой для меня, — выдыхает он сквозь зубы. — Ты скажешь «спасибо». Скажешь ведь, Гарриет?

— О, боже, — вырывается у меня, и всё внутри сжимается, когда я срываюсь за край, остальная часть обещания, которую он продолжает нашёптывать, тонет в белом шуме в моей голове.

В том беспорядочном, неопытном способе, каким он трогает моё сердце. Не обещание большего, а обещание «ещё раз» заставляет меня дрожать под ним, хватаясь за всё, до чего могу дотянуться.

«Я ничего не испортила. Совсем нет».

«Я сделала только лучше».

Нолан проводит меня через оргазм низким, гулким шёпотом поощрения, его лоб прижат к моему виску, пока я дрожу и трясусь под ним, его грудь касается моей с каждым прерывистым выдохом. Я держу глаза закрытыми и позволяю себе чувствовать. То, как он бормочет слова вроде «хорошая», «красивая» и другие, которые я никогда, никогда не связывала с собой.

Но Нолан заставляет меня думать, что, возможно, я могла бы.

Я провожу ладонями по его плечам, вниз к запястьям и обратно, когда удовольствие отступает от меня, как волна от берега. Я внезапно обессилена, тело расслабленное и приятно вялое.

Нолан фыркает смеясь и падает рядом со мной, его рука на моём бедре. Он сжимает его один раз. Я позволяю своим рукам скользить по его тёплой коже, ожидая следующей части. Той части, где он скажет, что он здесь лишь ненадолго. Что он не может ничего обещать. Что то, что мы только что сделали, было ошибкой, и мы не можем повторить.

Но он лишь проводит губами вдоль моего уха, снежинки замедляются, пока не исчезают совсем.

— Ты теперь мне веришь? — спрашивает он у моей кожи, не двигаясь ни на миллиметр.

Моё сердце, полное надежд, стучит в груди, даже когда я пытаюсь изо всех сил подавить их.

Над нашими головами всё ещё висят песочные часы. Всё ещё есть вещи, которых Нолан не знает. У нас никогда не может быть ничего больше, чем это — мимолётные мгновения, которые мы крадём для себя.

Но трудно волноваться, когда Нолан скатывается с моей кровати, полумесяцы от моих ногтей украшают кожу его поясницы, волосы стоят торчком. Он оглядывается через плечо и улыбается тому выражению, что у меня на лице, его рука тянется, чтобы хлопнуть меня по лодыжке и сжать.

— Да, — говорю я. — Я тебе верю.

Глава 24

Нолан

В дальнем углу антикварной лавки Гарриет я держу серебряное блюдо перед лицом и изучаю своё отражение. Провожу пальцем по краю фиолетового синяка на лбу, который заработал, когда приложился головой о прилавок, потом наклоняю блюдо ниже, задираю подбородок, чтобы рассмотреть отметину на шее. Другой вид синяка.

Я улыбаюсь.

Я не ожидал такого утра с Гарриет. Я на него надеялся, где-то глубоко внутри себя, всё ещё способного мечтать о подобном. Но проснуться рядом с ней. Чувствовать тепло её тела. Её губы на моей коже. Тёплый, влажный жар между её бёдер…

Я роняю блюдо, металл с громким звоном ударяется о деревянный пол.

— Что это было? — доносится голос Гарриет откуда-то из передней части лавки.

— Ничего, — кричу я в ответ, морщась, поднимая блюдо и ставя его обратно на полку, откуда взял.

Последние полтора часа я сижу в уютном кресле у окон, перелистываю книги, найденные в разных закоулках лавки, и слушаю, как Гарриет возится вокруг, напевая себе под нос.

Время от времени слышу звон колокольчиков от мужчины в костюме Санты на углу улицы. Смех детей, проносящихся мимо окон.

Хорошо. Уютно. Я должен бы просматривать инвентарь в поисках чего-нибудь, связанного с моим прошлым, но, правда, в том, что я даже не пытался. И не хочу.

Гарриет появляется в дверном проёме. Перед выходом из дома сегодня утром она втиснулась в узкие джинсы и кремово-белый свитер с большим красным бантом. Она выглядит как подарок, который мне хочется развернуть.

— Нашёл что-нибудь?

— Нет.

Она приподнимает бровь.

— Ты вообще смотрел?

— Смотрел, — говорю я, указывая на стопку книг рядом. — В наш прошлый визит в воспоминания я был сосредоточен на книге. Решил начать с этого.

— Не похоже, что ты далеко продвинулся, — поддразнивает Гарриет, с улыбкой прислоняясь к полке с чайниками в виде разных овощей.

Она берёт крошечный чайник-капусту и улыбается ему, смахивая пыль краем свитера. Я мельком вижу бледную кожу её живота, и во рту у меня пересыхает.

Теперь я знаю, какой у неё вкус. Знаю точный звук, который она издаёт, когда я провожу своей щетиной по этой коже.

Я всё ещё плыву на эндорфиновом подъёме с тех пор, как покинул её кровать. Мы пили кофе на её маленькой кухне, пока меня не отвлёк изгиб её обнажённого бедра под зелёными шортами. Потом я усадил её к себе на колени и целовал до тех пор, пока она не начала издавать тихие, обрывающиеся звуки мне в рот,