Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл
Марта уже не бегала — летала.
Освин, забыв про свою писарскую хрупкость, сам таскал дрова в кабинет, потому что бумаги надо было сушить и беречь.
А Рейнар и Кайр держали наружный и внутренний край — по-разному, не споря открыто, но и не забывая друг о друге ни на миг.
Я видела это.
В том, как один передавал слово другому.
В том, как оба сходились у ворот, у саней, у списков.
В том, как слишком хорошо понимали цену друг друга именно потому, что каждый из них был нужен здесь по-настоящему.
И, может быть, именно это было самым трудным для Рейнара.
Не мои слова.
Не мои отказы.
Не даже прошлое.
А то, что в новом мире, который я построила в снегах, уже был мужчина, чье присутствие не надо было заслуживать родом и браком — только делом.
И этот мужчина был рядом со мной вовремя.
Под утро, когда девочке наконец спал первый страшный жар и я вышла в коридор с дрожащими руками, меня почти поймал обморок.
Не сильный.
Тот самый, коварный, когда пол на секунду уходит вниз, а в ушах становится слишком тихо.
Я успела ухватиться за стену.
И почти сразу почувствовала руку на локте.
Рейнар.
— Сядь.
— Не сейчас.
— Сейчас.
На этот раз голос был не жестким.
Таким, которому трудно было не подчиниться.
Я опустилась на скамью у стены скорее от неожиданности, чем от согласия.
Он сел рядом на корточки.
Впервые так близко за все эти дни.
Не касаясь лишнего.
Только удерживая локоть, пока я не пришла в себя.
— Дыши, — сказал он спокойно.
— Я и так…
— Нет. Ты сейчас делаешь это так, будто даже воздуху задолжала.
Я закрыла глаза.
Устало.
Почти беспомощно.
И вдруг поняла, что впервые за много месяцев позволяю ему видеть себя не собранной, не злой, не хозяйкой, не женщиной, которая держит дом.
Просто уставшей.
Живой.
На грани.
— Мне нельзя падать, — прошептала я.
— Знаю.
— Тогда не держите меня так, будто можно.
Он молчал секунду.
Потом очень тихо ответил:
— Я держу тебя так, будто не хочу, чтобы ты падала одна.
Вот.
Опять.
Эти его поздние, слишком точные слова.
Я открыла глаза.
Посмотрела на него.
И впервые за все это время не увидела в его лице ни долга, ни мужской гордости, ни даже вины как главного.
Только тревогу.
Настоящую.
За меня.
И от этого стало одновременно теплее и страшнее.
Потому что именно такие вещи и ломают женщину быстрее всего, если она уже почти научилась без них жить.
Я медленно высвободила руку.
Не резко.
Он понял.
И сразу отпустил.
— Я не одна, — сказала я.
Он кивнул.
Потом глухо, почти с горечью:
— Знаю.
За этим “знаю” стояло очень многое.
Кайр.
Дом.
Люди.
Весь этот новый мир, в котором я уже не принадлежала одному только его взгляду.
И именно поэтому, наверное, в ту зиму я впервые увидела, как тяжело мужчине не просто любить поздно, а любить женщину, которая уже научилась стоять без него.
В конце коридора закашлял старик.
Где-то у кухни Веда выругалась на пустой котел.
Жизнь снова толкнула нас обратно в дело.
Я встала.
На этот раз без качнувшегося пола.
— Идем, — сказала я.
— Куда?
— Вы к воротам. Я к девочке. До рассвета еще долго.
Он тоже поднялся.
И прежде чем уйти, сказал очень тихо:
— Я не позволю этой зиме тебя сломать.
Я смотрела на него секунду.
Потом ответила честно:
— Тогда не мешайте мне самой выдержать ее.
Он кивнул.
И ушел.
А я вернулась в палату к жару, к детскому дыханию, к мокрым полотнам, к снегу за окном и к этой длинной, жестокой зиме, которая испытывала нас всех на прочность.
И именно в ту ночь я поняла: иногда любовь приходит не как спасение.
Иногда она приходит как дополнительная тяжесть, которую все равно приходится учиться нести, не роняя себя.
Глава 21. Рядом в самую темную ночь
К утру мне казалось, что лечебница дышит вместе со мной.
Тяжело.
Хрипло.
Через силу.
Но не сдаваясь.
Снежная лихорадка не отпустила с рассветом. Наоборот — утро лишь показало, кого ночь надломила сильнее всего. Девочка из верхнего хутора горела, как маленькая печь. Старик с тяжелым кашлем начал путаться в словах. У женщины из дальнего поселка снова пошла слабость, и Яр сидел у ее койки уже не плача, а с тем страшным, взрослым лицом, какое бывает у детей, слишком рано понявших, что мир может отнять все сразу.
Я почти не разговаривала.
Не потому что нечего было сказать.
Слова в такие часы становятся роскошью. Остаются только решения, движения, короткие приказы и взгляд, по которому люди рядом понимают, что паниковать еще рано.
К полудню я поймала себя на том, что уже не чувствую собственных пальцев.
Только жар чужой кожи.
Мокрое полотно.
Тяжесть кружек.
Сухой треск дров в печи.
И голос Рейнара во дворе — далекий, низкий, собранный, будто
