Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

Он заметил и это.

Но ничего не сказал.

За это я была благодарна сильнее, чем за воду.

Мы стояли молча.

Я пила маленькими глотками.

Он смотрел не на мои глаза, а чуть ниже — на руки, на бледность лица, на ту тонкую, предательскую дрожь усталости, которую уже невозможно было спрятать.

— Ты не умеешь беречь себя, — сказал он наконец.

Я поставила кружку на стол.

— А вы слишком поздно решили, что это вас касается.

Он кивнул.

Снова без спора.

— Да.

— Неужели это ваше новое любимое слово?

— Когда ты права — да.

Я почти рассмеялась.

Почти.

Потом просто устало провела ладонью по лбу.

— Это нечестно.

— Что именно?

— Что вы начали говорить правильно тогда, когда мне уже опасно в это верить.

Вот теперь он замолчал надолго.

Пожалуй, дольше, чем за все эти дни.

Я уже собралась уйти, когда он все-таки сказал:

— Я знаю.

— Нет, Рейнар. — Я подняла на него глаза. — Вы не знаете. Потому что для вас это поздняя вина. А для меня — риск снова открыть то место, которое я еле срастила.

Он стоял очень тихо.

Не двигаясь.

И в этой неподвижности вдруг было столько сдержанной боли, что я на секунду пожалела о сказанном.

Почти сразу же — разозлилась на себя за эту жалость.

Нельзя.

Нельзя облегчать ему дорогу там, где мне самой пришлось ползти по льду.

— Я не хочу, чтобы ты облегчала мне что-то, — сказал он вдруг.

Я вздрогнула.

— Я что, вслух это произнесла?

— Нет. Но ты сейчас смотришь именно так.

Вот это меня уже почти сломало.

Не лаской.

Не виной.

Тем, насколько внимательно он начал меня читать.

Слишком поздно.

Слишком хорошо.

— Тогда смотрите хуже, — сказала я.

— Не могу.

Ответ прозвучал сразу.

Живой.

Мужской.

Без защиты.

И от этого воздух между нами дрогнул так, будто где-то в глубине дома треснул лед.

Я отвернулась первой.

Сделала шаг к двери.

Он не удержал.

Не схватил.

Только тихо спросил в спину:

— Что мне делать, Элина?

Я остановилась.

И только потому, что этот вопрос прозвучал не от лорда, не от мужа, не от мужчины, привыкшего брать. А от человека, который действительно дошел до края своего незнания.

— Быть рядом, — сказала я, не оборачиваясь. — Но так, чтобы мне не пришлось за это платить собой.

После этого я вышла.

В коридоре было чуть прохладнее.

Чище.

Слабее пахло дымом.

Я дошла до окна, оперлась ладонью о подоконник и только там позволила себе закрыть глаза.

Быть рядом, но так, чтобы мне не пришлось за это платить собой.

Наверное, это и была вся суть того, что я теперь могла от него принять.

Не больше.

Пока — не больше.

Ночь тянулась медленно.

Девочка спала.

Старик в правом крыле дышал легче.

У женщины Яра наконец перестали ледянеть руки.

Дарек ругался тише обычного.

Значит, шел на поправку.

Ближе к рассвету люди начали стихать.

Не здороветь.

Просто переставали балансировать на самом краю.

Я сидела у очага в пустой комнате рядом с кухней, когда туда вошел Рейнар.

Беззвучно.

Как вошел бы человек, который уже понял цену каждого лишнего звука в доме с больными.

— Можно? — спросил он.

Вот еще одно новое слово.

Я кивнула.

Он сел напротив, с другой стороны огня.

Между нами потрескивали поленья.

Пламя било в кирпич, рисуя на стенах живые отблески. За дверью глухо шла жизнь лечебницы, но здесь, у очага, на несколько минут стало почти тихо.

Не мирно.

Просто тихо.

— Я всегда думал, — сказал он, глядя в огонь, — что если наступит тяжелый час, я сумею быть рядом правильно.

Я слушала.

— А оказалось, что тяжелый час у тебя был задолго до этой лихорадки. Просто я его не увидел.

Я медленно выдохнула.

Смотрела тоже в огонь.

Потому что смотреть на него сейчас было опасно.

— Это не делает вас чудовищем, — сказала я.

Он перевел взгляд на меня.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Я чуть пожала плечами. — Это просто правда. Чудовища бьют намеренно. А вы… слишком долго были слепы.

— Иногда мне кажется, что это хуже.

Я покачала головой.

— Нет. Просто больнее в осознании.

Он молчал.

Потом вдруг спросил:

— Ты когда-нибудь была счастлива со мной?

Вопрос ударил так тихо, что сначала я даже не поняла, как глубоко.

Я долго не отвечала.

Потому что воспоминание пришло сразу.

Не о свадьбе.

Не о холодном столичном доме.

О каком-то зимнем вечере в первый месяц брака, когда мы ехали вдвоем через заснеженный парк, и он, думая о чем-то своем, вдруг накинул мне на колени край своего плаща, даже не посмотрев, заметила ли я. Это была такая мелочь. Такая нелепая, почти ничего не значащая мужская забота.

А я потом две недели жила ею, как теплом.

— Да, — сказала я наконец. —