Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл
И в этот момент я вдруг поняла, что самое трудное начнется не с новых писем, не с комиссий и не с чужих интриг.
Самое трудное начнется с того дня, когда мне действительно придется решить:
хочу ли я, чтобы мужчина, который слишком поздно понял мою цену, все-таки стал тем, кого я однажды выберу заново.
Глава 20. Зима на выживание
Большая беда пришла не криком.
Не ночью.
Не в тот час, когда все и без того ждут худшего.
Она вошла утром — вместе с санями, на которых привезли сразу двоих из дальнего поселка, потом еще троих к полудню, а к вечеру уже стало ясно: это не просто тяжелая неделя и не цепь случайных простуд.
Снежная лихорадка пошла по округе.
Я поняла это, когда у второго больного увидела тот же сухой жар в глазах, тот же тяжёлый кашель, тот же рваный свист в груди, что у женщины, привезенной накануне. А потом у третьего — такую же ломоту в суставах, у четвертого — почти ледяные пальцы при горящем лбу. И когда Тисса пришла ко мне с лицом серым от тревоги и сказала:
— Из нижнего поселка вестовой. Там слегли уже семь домов.
Я даже не удивилась.
Слишком много признаков складывалось в одну картину.
— Закрываем приемную под обычных, — сказала я. — Все простые случаи — в левое крыло. Правое полностью под лихорадку. Кашляющих не мешать с ослабленными после ран.
— Там мест не хватит.
— Значит, хватит на полу, пока не хватит в кроватях.
Тисса кивнула и ушла, не тратя ни слова на лишний ужас.
В этом и было достоинство севера: здесь редко плакали до дела.
Сначала делали.
К полудню лечебница уже гудела.
На кухне Веда варила сразу в двух котлах — похлебку и крепкий жаропонижающий отвар. Марта носилась с тазами, полотном, кружками, будто у нее вместо костей были пружины. Кайр во дворе распределял людей и подвозки, решая, кого оставить на доме, кого гнать за припасами, а кого — по дорогам с вестью, чтобы везли больных сюда только в тяжелом состоянии, а не всех подряд.
Рейнар взял на себя наружный порядок.
Сначала я даже не заметила, как это произошло.
Просто в какой-то момент во дворе перестали спорить, у ворот исчез хаос, у саней появилась очередь, а люди начали входить не толпой, а так, чтобы мы успевали брать каждого по тяжести.
Когда я вышла на крыльцо на минуту, чтобы вдохнуть мороз и не упасть от духоты палат, увидела его у ворот.
Без плаща.
С обледеневшими ресницами.
С тяжелым голосом, который перекрывал и ветер, и кашель, и мужские споры:
— Этих двоих — сразу в правое. Женщину с ребенком — к Тиссе, она скажет, где ждать. Не ломитесь все в один проход, если хотите, чтобы внутри кто-то остался живым!
Люди слушались.
Не потому что перед ними лорд.
Потому что в такие часы всем нужен тот, кто умеет держать строй не хуже, чем крышу в метель.
Он увидел меня.
Подошел не сразу — дождался, пока очередные сани не сдвинутся к навесу.
— Сколько?
— Уже девять тяжелых, — ответила я. — И это только с утра.
— Нижний поселок почти лег.
— Знаю.
— Я отправил двух людей на дальнюю дорогу, чтобы заворачивали сюда только тех, у кого уже идет грудь. Остальным велел держать жар дома и не гнать лишний раз по морозу.
Я быстро кивнула.
— Правильно.
Он смотрел на меня пристально.
Слишком пристально.
— Ты ела?
— Нет.
— Элина.
— Рейнар, если вы сейчас начнете…
— Я не начну. Я просто прикажу Веде сунуть тебе миску в руки.
Я устало прикрыла глаза.
— Это почти одно и то же.
— Нет. Это поздно, но полезно.
И вот тут я все-таки чуть не улыбнулась.
Почти.
Совсем краем губ.
Потому что в разгар беды даже наши самые тяжелые разговоры становились проще. Не легче. Именно проще. Там, где смерть дышит в затылок сразу нескольким людям, не до красивых ран.
— Хорошо, — сказала я. — Пусть сунет.
— Уже.
Конечно.
Я даже не удивилась.
Веда и правда поймала меня у входа в левое крыло и вручила миску густого бульона с таким лицом, будто защищала не мой желудок, а сам порядок мира.
— Пока не доешь, в палату не пущу.
— Ты забываешься.
— А ты забываешь жрать.
Пришлось есть.
Стоя.
У стены.
Слушая, как в соседней палате заходится кашлем ребенок, а в коридоре Марта спорит с кем-то, кто хочет проскочить без очереди.
К вечеру стало ясно: это уже не просто вспышка.
Это зима на выживание.
Люди шли и шли.
Не толпой, нет — север умеет терпеть до последнего. Но как раз в этом и беда: если уж сюда везут, значит, дома уже не справились.
Правое крыло наполнилось тяжёлым дыханием, жаром, мокрыми лбами и тем густым больничным воздухом, где смешаны дым, пот, травы и страх.
Я ходила от койки к койке, не замечая, сколько часов прошло.
Меняла отвар.
Слушала грудь.
Проверяла жар.
Решала, кого держать у печи, кого переселить ближе к окну, кому нужно больше воды, а кому, наоборот, меньше, чтобы не захлебнулся кашлем.
Дарек рвался встать, услышав весь этот шум.
— Лежите, — сказала я резко.
— Там люди…
