Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл
— Я не баба на перине.
— Нет. Вы хуже. Вы упрямый идиот с дырой в боку.
Он зло выдохнул и отвернулся к стене.
Хорошо.
Значит, силы есть спорить.
В соседней палате женщина из дальнего поселка снова задыхалась, но уже не так страшно. Яр спал прямо у ее кровати, свернувшись клубком в отцовском тулупе. Сойру к вечеру разрешили пройти по коридору до окна, и он, бледный, худой, но упрямо живой, стоял там, завернувшись в одеяло, и шепотом рассказывал Марте, что когда вырастет, станет “главным по жару”.
Марта фыркнула и чуть не расплакалась одновременно.
Лечебница держалась.
На пределе.
На зубах.
На руках.
Но держалась.
Кайр пришел ко мне уже в сумерках, когда я сидела на табурете у дальней палаты и писала новый список нужного — уголь, жир, чеснок, ткань, сухие доски для временных перегородок, еще теплые чулки, если где-то найти.
Он опустился рядом на корточки.
Лицо осунулось.
Под глазами легла серая усталость.
— Нижний тракт перекрыт. Дальше в снег не пройти без сменных лошадей.
— Значит, будем драть местных, — ответила я, не поднимая головы. — У кого есть — дадут. У кого нет — принесут руками.
— Уже начали.
Я кивнула.
— Хорошо.
Он посмотрел на список.
— Ты пишешь, как военный интендант.
— А ты говоришь, как человек, которому давно стоило признать, что я и правда здесь хозяйка.
Кайр чуть улыбнулся.
— Я это признал раньше других.
— Знаю.
И именно это сейчас было опаснее всего.
Потому что признание, данное вовремя, всегда глубже оседает в душе, чем самое тяжелое позднее раскаяние.
Я подняла голову.
— Сам как?
— Живой.
— Не геройствуй.
— А ты?
— То же самое.
Он хотел сказать что-то еще.
Я это увидела.
Но в конце коридора уже показался Рейнар.
Шел быстро, чуть хромая от усталости, с мокрым снегом на сапогах и новым списком в руке.
Остановился в двух шагах.
Посмотрел сначала на меня, потом на Кайра.
И вот опять — этот воздух.
Не сцена.
Не мужская драка.
Не глупая ревность, которой можно было бы даже посмеяться.
Нет.
Что-то серьезнее.
Как будто два человека молча признают друг в друге силу, но ни один не собирается уступать ни шага в том, что считает своим долгом.
— Из верхнего хутора везут еще троих, — сказал Рейнар.
Он говорил со мной.
Но я видела: половина его внимания все равно отмечает, как близко сидит ко мне Кайр, как устало я опираюсь локтем на стену, как между нами уже давно нет той осторожной официальности, которая была в начале.
— Каких? — спросила я.
— Один старик, одна девочка, один мужчина. Девочка тяжелая.
Я встала сразу.
— Печь в третьей палате разогреть. Марте скажи — чистое белье туда. Тиссе — готовить место у окна и горячую воду.
— Уже сказал, — ответил он.
Я на миг замерла.
Потом кивнула.
— Хорошо.
Кайр тоже поднялся.
— Я встречу сани.
— Нет, — одновременно сказали мы с Рейнаром.
Оба.
Разом.
И оба тут же это услышали.
Я первая выдохнула.
— Кайр, мне нужен ты у Дарека. У него к ночи снова пойдет жар от злости, если его не занять чем-то.
Кайр коротко усмехнулся.
— Понял.
Он ушел.
Рейнар остался.
— Ты слишком устала, — сказал он тихо.
— Да.
— Тогда почему еще стоишь?
— Потому что если сяду сейчас, потом уже не встану быстро.
Он смотрел на меня так, будто хотел подойти ближе.
Очень хотел.
Но все еще помнил, что право на это у него не возвращается вместе с полезностью.
— Элина.
— Что?
— Позволь мне хотя бы часть этой ночи нести с тобой.
Я подняла глаза.
Вот так.
Просто.
Не как приказ.
Не как муж.
Не как лорд.
Как человек.
И именно это было тяжелее всего.
— Вы и так несете, — ответила я. — Иначе двор бы уже захлебнулся.
Он покачал головой.
— Я не об этом.
Конечно.
Я знала.
Слишком хорошо.
Но сейчас было не время.
— Тогда позже, — сказала я.
Слово вырвалось само.
Позже.
Не “нет”.
Не “не надо”.
Позже.
Он тоже это услышал.
По тому, как изменилось лицо, я поняла: услышал очень ясно.
Но не стал брать больше, чем ему дали.
Только кивнул.
— Хорошо.
И ушел к воротам.
К ночи буря лихорадки накрыла лечебницу целиком.
Новые сани приехали.
Девочка и правда была тяжелой — худенькая, с запавшими глазами и таким жаром, что я, приложив ладонь ко лбу, почувствовала страх впервые за весь день. Старик захлебывался кашлем. Мужчина еще держался, но грудь уже брало опасно.
Правое крыло дышало хрипом и огнем.
Левое — усталостью и тревогой.
Кухня держалась на одной Веде и двух ее помощницах.
Тисса двигалась по дому как старая, злая, несгибаемая ось, вокруг которой вертелся весь
