Добрые духи - Б. К. Борисон

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Я не знаю, о чём она просит, но я дам ей это. Я дам ей всё, что она захочет.

— Гарриет, — шепчу я у её кожи, только ради удовольствия почувствовать, как её имя вибрирует на моих губах, пока она извивается около меня.

Она просовывает обе руки под подол моего свитера, ладони твёрдо ложатся по обе стороны позвоночника. Ногти скользят вверх, и мои бёдра дёргаются вперёд. Она вонзает их мне под лопатки, и я почти падаю на колени.

— Нам стоит… — её слова обрываются резким вздохом, когда я отодвигаю ворот её свитера носом и оставляю мокрые поцелуи вдоль линии плеча. И сжимаю её бедро и подтягиваю ближе к своему бедру. — Нам стоит поговорить об этом. Я не… я не хочу…

Осознание накрывает меня дрожью. Я останавливаюсь и опускаю лоб к её ключице, убирая руки с её ягодиц на прилавок по обе стороны её бёдер. Сжимаю его крепко, состаренное дерево стонет под ладонями.

— Ты не хочешь? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Я не хочу, чтобы это был поцелуй из жалости, — заканчивает она на выдохе, голос приглушён тканью моего свитера.

Я откидываю голову назад.

— Поцелуй из жалости?

Она кивает, пряча лицо у меня на груди.

— Да. Ну, знаешь. Из-за всей этой глупости с мной в подростковом возрасте.

Я почти смеюсь. Поцелуй из жалости. Мне плевать на того мальчишку и на то, что он сделал или не сделал, кроме того, что заставил Гарриет плакать.

Я поцеловал её, потому что хотел. Потому что не мог больше стоять перед ней и не сделать этого.

Хочу видеть её глаза для этого разговора, и, эгоистично, хочу знать, как выглядят мои поцелуи, отпечатанные на её губах. Я запускаю обе руки в её волосы и поворачиваю лицо к своему, проводя большим пальцем по покрасневшим, припухшим губам.

Они приоткрываются, и её язык на миг касается моей кожи. Из меня вырывается резкий звук.

— Что в этом поцелуе показалось тебе жалостью?

Лёгкая улыбка изгибает рот, затем её взгляд подскакивает к омеле под потолком. Я следую за её взглядом, к дрожащим, мерцающим листьям. Их сотни, покрывают каждый миллиметр.

— Вау, — шепчет она. — Красиво.

Я издаю ещё один неопределённый звук. Моя магия никогда раньше не делала ничего подобного. Понятия не имею, как это произошло. Я знаю лишь, что думал о поцелуе с Гарриет, и… омела.

Гарриет прижимает лицо к моей ладони, всё ещё глядя на потолок.

— Ты поцеловал меня просто потому, что из твоей магии сотворились десять миллионов веточек омелы? — самоироничная улыбка медленно расползается по её губам. — Рождественских призраков штрафуют за несоблюдение традиций?

Я перемещаю руку с её челюсти на изящную линию шеи, веду пальцами по маленькому засосу, который оставил на её коже, удовлетворение горит в груди. Листья на потолке шуршат от нового горячего всплеска магии.

— Я поцеловал тебя, потому что хотел, Гарриет, — говорю я. Её глаза находят мои. — И я поцелую тебя снова, если ты этого хочешь. Но знай, в этом не будет ни жалости, ни обязательства. Я существую десятилетиями. Не делаю того, чего не хочу.

Она кивает. Небольшое движение подбородка.

— Хорошо.

— Хорошо.

Я снова перебираю пальцами её волосы. Неделями я искал поводы прикоснуться к ним. Хочу чувствовать их повсюду. Скользящими по моей груди. По бёдрам. На моих плечах, когда я прижимаюсь к ней в постели.

Я прочищаю горло.

— Хотя признаю, Томми Хильденбранд — идиот монументальных масштабов.

Гарриет фыркает, обвивая руки вокруг моей талии в свободном объятии. Она прижимает щёку к моей груди у сердца.

— Согласна. Или был, по крайней мере. Кто знает, чем он теперь занимается.

Я опираюсь лбом о её лоб и закрываю глаза, пока она мягко водит руками по моей спине, и чем дольше она это делает, тем больше моего веса ложится на неё. Она царапает меня у основания позвоночника, и я прижимаюсь к ней лицом, утыкаясь в шею. Она смеётся и царапается снова — сильнее на этот раз.

— Хорошо, — бормочу я, прижимая губы к её тёплой коже.

— Хорошо, — говорит она.

— Ко мне никто так не прикасался… очень-очень давно.

Тишина растягивается в зияющую, уютную пустоту. Гарриет водит руками по моей коже, и я расслабляюсь в этом ритме, позволяя себе редкий миг неподвижности. Я не чувствовал себя настолько прикованным к месту десятилетиями.

— Кажется, я хочу поцеловать тебя снова, — я шепчу слова у её кожи. — Ты позволишь?

Её руки сбиваются с ритма, потом снова продолжают — легко, дразнящие.

— Да.

Она глубоко выдыхает, решение видно по тому, как всё её тело расслабляется у меня в объятиях. Она сбросила всю броню, за которую держалась, и я никогда не чувствовал такого облегчения и давления одновременного. Хочу быть достоин её доверия. Хочу заслужить его.

Мы вдвоём и омела в её крошечной лавке, время медленно течёт вокруг нас. Если бы мне когда-нибудь дали право выбрать, в какое воспоминание возвращаться, я бы выбрал это.

— Нолан? — спрашивает она лениво, медленно. — Это хорошая идея?

— Это? — переспрашиваю я.

Она проводит по линии моего позвоночника.

— Это, — шепчет она.

Я крепче стискиваю её.

— Не знаю, — отвечаю я.

То, чего я хочу от Гарриет, не совпадает с тем, что неизбежно.

— Я не могу… — я сглатываю внезапную сухость в горле, ненавидя правду, но зная, что она её заслуживает. Я не могу соврать об этом.

— Я не могу остаться, — хриплю я. — Я не могу дать тебе будущего. Даже если я не найду покой, ты не будешь помнить меня. После Сочельника.

— Нет, — выдыхает она. Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня, глаза ищут мои. Она прикусывает нижнюю губу. — Я буду помнить тебя.

Я мягко освобождаю губу большим пальцем.

— Не будешь, — поправляю я так же мягко.

Она качает головой.

— Я не забуду тебя. Не могу, — её челюсть твердеет. — Не забуду, Нолан.

— Это не зависит от тебя. Это часть нашей магии. Твои воспоминания сотрутся, пока не исчезнут совсем.

— А ты будешь помнить меня? — шепчет она.

— Да, — признаюсь я. — Я буду помнить всё.

Выражение её лица меняется.

— Нолан.

— Тш-ш, — я скольжу рукой ей за шею, большой палец двигается вверх-вниз. — Так и должно быть.

— Я в это не верю. Не могу.

— Так и есть, — говорю я мягко. — Это не то, что мы можем изменить.

Магия сильнее нас обоих. Песок заканчивается в наших часах, и не важно, сколько горстей я хватаю, пытаясь продлить нам время. Сочельник — мой крайний срок.

Её руки сжимаются