Там, где крадут сердца - Андреа Имз

— Вы сказали, что ваш отец сотворил вас. Как?

— Это был сложный процесс. Он создал всех нас. Меня. Клариссу. Других моих сестер. Всего нас тринадцать. После превращения мы обрели волшебные способности, а потом отец много лет учил нас обращаться с ними. Потом мы пришли в возраст, и отец счел, что мы готовы к самостоятельной работе.

Значит, не меньше тринадцати детей были украдены или куплены, а потом в ходе некоего магического процесса — от этого безобидного, казалось бы, слова у меня свело желудок — превращены в могущественных волшебных делателей.

— И вы были единственным мальчиком?

— Не единственным. Но единственным, который… сумел научиться. Отец и раньше пытался обучать детей мужского пола, но, видимо, я оказался единственным, кто «впитал», как он выражался. Думаю, он не ожидал этого от меня. Двенадцать — прекрасное надежное число. А тринадцать…

— «Впитал»?

— Вероятно, прочие попытки с треском провалились.

— А что произошло с детьми, которых он использовал? У которых не получилось?

— Не знаю. Он мне не говорил.

Противно было думать, что́ это может означать. Я передернулась. Как можно смотреть на ребенка как на предмет купли-продажи — хуже того, как на что-то, что можно разобрать и собрать заново? Вряд ли «неудачные» дети снова радостно разбежались по улицам, вернувшись к прежней жизни, полной щенков и тачек с яблоками.

Я снова уставилась на портрет. Я понятия не имела, вправду ли это тот мальчик, которым был когда-то волшебник, но понимала, почему портрет его так притягивал.

В портрете жила душа. Как будто ребенок, послуживший моделью, сидит там в заточении и только и ждет, когда можно будет выскочить и снова гоняться за лягушками в пруду или предаваться другим подобным развлечениям. Этому ребенку явно не хотелось сидеть наряженным как кукла в затхлых комнатах и забавляться с красивыми безделушками.

Трудно было представить себе волшебника мальчиком, но еще труднее было представить себе его сестер девочками. Они, наверное, тоже были когда-то обычными детьми, но их несколько невообразимых лет трансформировали и учили, пока они не стали взрослыми и не превратились в красивых и ужасных существ.

— Я… мне очень жаль, — сказала я.

Я не могла представить себя на месте мальчика, которого забрали и исказили до неузнаваемости, мальчика, у которого вместо отца был человек, сломавший его. Я подумала о Па, о том, какая я счастливая. Была.

Сильвестр так и глядел на портрет.

— Я пойду, — сказала я. — Завтрак.

Ослепленная собственной находчивостью, я прокралась к двери и дальше, к себе, словно и правда тайком возвращалась после греховной ночи.

Я была бы не прочь немного согрешить.

***

Добравшись до своей комнаты, я умылась и переоделась. Дом уже приготовил мне очередной искусно сшитый черный наряд. Корнелий, который спал на моей кровати, услышав плеск воды, зевнул и потянулся.

— Где ты была?

Кот казался совершенно невозмутимым, но я все-таки вспыхнула от стыда и угрюмо ответила:

— В спальне волшебника. Ему приснился кошмар.

— Так вот в чем дело! Все закончилось гораздо быстрее, чем обычно.

— Я его разбудила.

— Ну и хорошо. Я даже смог поспать.

Я решила, что тоже могу прилечь. Ничто не заставляло меня жестко придерживаться обязанностей, которые я сама на себя взвалила, — за исключением моей рабской преданности волшебнику.

Но не сойти с ума я могла, только придерживаясь своих повседневных занятий с почти религиозным рвением. Одеться и приготовить завтрак все же лучше, чем лежать в кровати, чувствуя, что мозги плавятся, как масло на сковородке.

Итак, я узнала, что волшебных делателей не столько рождают, сколько создают, и они не вполне человеческие существа — их сотворили из уличных ребятишек, а сделал это ни много ни мало «отец» Сильвестра, который потом учил их, пока они не выросли. Каким же могуществом надо обладать, чтобы взять одного человека и сделать из него нечто совершенно другое, сотворить из него существо, способное похищать сердца и колдовать?

Странно, но мне было жаль Сильвестра. Я твердила себе, что во мне говорит заклятие, что это заклятие связало и поработило меня, заставило чувствовать связь, которой попросту не существует… Но, по-моему, она все же стала более реальной — просто потому, что я день за днем проводила рядом с волшебником, разговаривала с ним.

Любовь и собачья преданность, может, и являли собой иллюзию, наведенную чарами, но рядом, как лоза вокруг дерева, проросло что-то еще. Это было неизбежно. Нельзя жить рядом с человеком, видеть его каждый день — и не испытывать к нему никаких чувств, ни хороших, ни плохих. Во всяком случае, мне казалось, что я так не смогу.

Да, меня привязывали к волшебнику чары, но в то же время я ощущала, как во мне растет сочувствие и даже симпатия к человеку, который стал волшебником — или к маленькому мальчику, к муке, из которой, как выразился Сильвестр, испекли хлеб.

В задумчивом молчании я, гремя сковородками и попивая чай, приготовила завтрак, а обрезки бросила Корнелию. Руки у меня слегка тряслись, и я немного забрызгала свое красивое новое платье горячим маслом. От пятен, как всегда, не осталось и следа.

Закончив, я, как обычно, нагрузила поднос тарелками — картошка, хлеб, яичница с беконом, — налила чай — одну чашку волшебнику, одну себе — и понесла завтрак в тронный зал.

Когда я вошла, сердце громко забилось от предвкушения. Может быть, теперь Сильвестр будет относиться ко мне по-другому? Откроется мне еще больше?

Ничего он мне не открылся. Волшебник опять распростерся на троне, вертя в пальцах маленькую шаровую молнию. Когда я вошла, он даже не взглянул на меня, хотя я медлила, хлопоча с чашками и плошками дольше обычного. Я даже демонстративно прочистила горло, но волшебник не пошевелился. Наконец я поняла, что он не заговорит, и ушла.

Наверное, я чувствовала облегчение. Да, я все еще самым жалким образом страдала по Сильвестру, и, потребуй он, чтобы я воткнула себе в голову мясницкий нож, я бы воткнула, но он, слава богам, этого не сознавал. Я была как Корнелий — всегда рядом, готовая составить ему компанию, к тому же я имела некоторую ценность в хозяйстве, а большего ему и не требовалось.

Я презирала себя за это, но и с меня уже было достаточно, как бы часто я ни лежала без сна в своей черной постели, с такой страстью желая его поцелуев и рук, что кожу начинало жечь, словно я угодила в муравейник.

Теперь по ночам я прислушивалась — не раздастся ли еще крик, признак того, что волшебника мучают кошмары, но ничего не слышала.

Все осталось, как было, только теперь в конце каждого дня, когда я приходила после ужина забрать пустые тарелки, Сильвестр просил меня рассказать еще что-нибудь про мою деревню. Я с радостью повиновалась. В конце концов, эти рассказы копились во мне лет двадцать; волшебник считал, что чем они глупее, тем лучше.

Я гнала от себя желание приукрасить ту или иную историю, потому что больше всего волшебника привлекала их обыденность. Она определенно была совсем другой, чем обыденность Дома или его самого.

Волшебника, например, куда больше позабавила повесть о том, как добрый муж Прыщ выставил себя на посмешище в истории с дочкой пекаря, чем мой рассказ о рождении двухголового теленка. Теленок-уродец занимал деревню несколько месяцев, но волшебник, услышав о нем, лишь поднял бровь и попросил повторить сагу о потасовке в кабаке.

Он слушал, как ребенок, которому рассказывают сказку перед сном, и, как ребенок, требовал, чтобы сказка каждый раз звучала одинаково, с одними и теми же подробностями. Он даже поправлял меня, если я что-нибудь забывала.

Должна признаться, я радовалась его вниманию, пусть и недолгому. Чаще всего Сильвестр слушал. Растянувшись поперек кресла и предаваясь какому-нибудь бессмысленному занятию — подбрасывал и ловил мячик или играл