Там, где крадут сердца - Андреа Имз

— Да.

— И всегда бывает… как сейчас?

— Так плохо — не всегда. Я не могу наблюдать за собой со стороны, когда сплю, так что не знаю, что ты видела.

Он снова сжал губы, на которых не осталось и следа от раны. Я оглядела себя: пятна крови, оставшиеся на моем платье, тоже исчезли.

— И вы их помните? — не отставала я.

Я понимала, что лезу не в свое дело, но меня можно понять. После увиденного во мне, естественно, проснулось любопытство.

Волшебник сел на кровать и потер виски с усталостью, какой я в нем еще не видела.

— Помню.

Я не стала продолжать расспросы — даже я не настолько дурно воспитана. Между нами повисло молчание, и я на всякий случай не торопила волшебника.

— Мне помогает отвлечься на что-нибудь, — сказал волшебник. — Может, поговоришь со мной?

— Поговорить с вами?

— Какая она, твоя деревня? — спросил Сильвестр, снова удивляя меня. Он как будто хотел, чтобы ему рассказали сказку на ночь. Даже подпер голову рукой, приготовившись слушать.

Я робко присела на край кровати, постаравшись, чтобы между нами осталось побольше места, расправила юбку и сложила руки на коленях, как примерная школьница, — на случай, если они против моей воли потянутся к нему.

Что бы вы рассказали волшебнику, который держит в руках ваше сердце? Чтобы не сойти с ума, я решила придерживаться вещей прозаических. Он снова улегся, и я начала свою историю о мясной лавке на площади, о Па и его ласковых руках, которые, однако, умели обращаться с секачом, как никакие другие, и о крови и грязи, обычных в нашем магазинчике.

Я рассказывала, как ощипывать кур и индюшек и как свежевать туши покрупнее. Рассказывала о браконьерах, которые таскали добычу к черному ходу мясной лавки и на которых Па смотрел сквозь пальцы. Мой рассказ был кровавым и скучным, во всяком случае — для меня, но Сильвестра он, казалось, захватил.

Как странно было видеть, что волшебник увлечен мною, хоть я и понимала, что он увлечен моей обычностью, заурядностью, а не мною самой. Однако, несмотря на мое здравомыслие, мое тело не могло молчать: щеки пылали, глаза блестели, а жестикулировала я больше, чем мне было свойственно.

Волшебник стал расспрашивать меня про Па; я отвечала. Мой дед был мясником, и прадед тоже, и все, кто был до него, сколько люди помнили. Па был мальчиком мечтательным, судя по тому, что он мне рассказывал, склонным мастерить всякую чепуху из дерева и металла, а иногда и из обчищенных костей, оставшихся после того, как с них срежут мясо. Но если ты с рождения носишь фамилию Бутчер, двери лавки гостеприимно открыты, а на фартуке у тебя вышита твоя фамилия, тебе ничего больше не остается, кроме как взять мясницкий нож и подчиниться неизбежному.

— А мама? — спросил волшебник.

Странно было слышать, как эти губы безупречной формы произносят такое уютное округлое слово — «мама». Оно слишком обычное. И все же именно в этот рот отправился приготовленный мною самый обычный мясной хлеб. Может, именно обычное и приводило волшебника в восторг.

— Своей матери я не знала, — ответила я. — Па говорил, что она была очень… — Я поколебалась. — Красивая.

Волшебник промолчал.

— Красивая, — повторила я, языком ощущая это странное слово. — Па говорил, за ней все парни увивались, а она выбрала его, потому что он складывал ей разные фигурки из бумаги, в которую мы заворачиваем мясо. Зверей и прочее. Ей нравились его голубые глаза, его мечтательность.

— У тебя голубые глаза, — заметил Сильвестр.

Я думала, что, живя в доме волшебника, уже привыкла к нему. Привыкла, что сердце болезненно ноет, и начала относиться к этой боли как к грибку на ноге: время от времени докучает, но как от него избавишься?

Однако теперь я поняла, что все мои независимые суждения на этот счет гроша ломаного не стоили, потому что была готова умереть на месте: волшебник заметил, какого цвета у меня глаза! Но через долю секунды я уже разозлилась на свое легковерное сердце. Я вскочила и приготовилась бежать из спальни, пока не совершила что-нибудь, за что мне потом будет стыдно.

— Вы, наверное, думаете: «А почему она получилась такой уродиной?» — Я пережевывала слова, как хрящ, и не ждала, что он мне ответит, даже на лицо его не смотрела. — Я пошла не в Па и его родню, и уж точно не в маму и ее родню.

Я редко говорила такие вещи. Может, за это я и возненавидела волшебника, если не считать моей любви: он снова пробудил во мне желание быть хорошенькой. Ходить за ручку с ухажером. Нарядиться в дурацкое белое платье и, держа в руках свежие початки кукурузы, как велит традиция, обвенчаться с ним в присутствии священника. Какая чепуха.

Волшебник пристально посмотрел на меня и спросил:

— Уродина? — словно впервые слышит это слово.

Я подождала, но он, кажется, не собирался ничего добавлять. Наконец я сказала:

— Мама умерла, когда я родилась.

— Сожалею.

— Спасибо, но… — Я изо всех сил старалась не смотреть на него. — Волшебники — и, надо думать, вы тоже — защищают нас, в том числе и чтобы все рождались здоровыми. Почти все. Редко у кого происходит выкидыш, редко кто рожает мертвого ребенка. А еще редко какая мать умирает во время родов.

— Это я слышал.

— Но моя мать умерла. Рожая меня. Значит, со мной что-то сильно не так, раз она умерла, раз с этой порчей не смогло справиться даже ваше волшебство. Иначе она бы не… — Я замолчала и прочистила горло. — А, ладно.

— Ты не виновата.

— Ну…

— И твой отец тебя не винит.

— Не винит. — У меня зачесались глаза. — Нет, Па любит меня.

— Боюсь, я сильно разочаровал собственного отца. — Сильвестр вздохнул.

— У вас есть отец?

Мне трудно было в это поверить.

— Конечно. И ты его видела. Во всяком случае, видела его портрет.

Я глупо уставилась на него.

— Король. — И волшебник царственно лениво взмахнул рукой.

— Король? Король — ваш отец?

— Вроде того. Мы все — мои сестры и я — его дети.

— Я… не знала.

— Он это не афиширует.

Неужели король — отец всех волшебных делателей?

— Не знаю, что не так с моей способностью к волшебству. Иногда заклинания действуют, а иногда нет. Но уж если срабатывают, то куда сильнее, чем у других. А когда нет… Ну, результат ты сама видела: черт знает что. Когда ему удалось создать меня, он был в восторге; но, несмотря на все его усилия, я управляю собственной волшебной силой куда хуже моих сестер — других волшебных делателей. Кларисса пыталась научить меня быть таким же. Старалась изо всех сил.

— Она относилась к вам по-доброму?

Волшебник поразмыслил.

— Мне трудно понять, в чем именно проявляется доброта. Но я думаю, что, если бы не Кларисса, отец выкинул бы меня, как других мальчишек. Я старался делать то, чему она меня учила, но мои заклинания или не действуют, или действуют слишком хорошо.

— В каком смысле «действуют слишком хорошо»?

— Они слишком мощные. А это не то, что мне надо. Вкладывать в заклинание слишком много волшебной силы почти так же бесполезно, как вкладывать слишком мало. Все равно что вливать океан в бурдюк для вина. Все перельется и потечет в самом непредсказуемом направлении. Нужно тонко чувствовать, где грань, точно выверять, сколько волшебной силы вложить в то или иное заклинание, а я не чувствую эту, — он неопределенно взмахнул рукой, — тонкую грань.

— Значит, она пыталась научить вас управлять своей силой.

— Поначалу. С небольшим успехом. А потом придумала способ, как мне… сливать некоторую часть силы, чтобы лучше управлять ею.

Я не могла думать о Клариссе, не представляя себе ее злых сторон.

— И что за способ?

— Дом, — просто пояснил Сильвестр. — Другие, как я, выстроили свои Дома на месте настоящих, но их не так… беспорядочно организовали. Если