Звездная пыльца - Надежда Паршуткина
— АЛИК! НЕТ! ОТКРОЙ СЕЙЧАС ЖЕ! ТЫ СУМАСШЕДШИЙ! — она бросилась к двери, но та уже начинала своё движение — медленное, неостановимое, с низким, зловещим скрежетом шестерён. Она была не просто дверью. Она становилась частью единой, монолитной бронекапсулы.
— Пока я во всём не разберусь до конца, — сказал я, глядя прямо в её искажённое гримасой чистого, неприкрытого хаоса лицо, мелькавшее в сужающейся щели, — побудь в безопасности, Инга. Надёжно. В безопасности.
— Я УБЬЮ ТЕБЯ! ВЫПУСТИ МЕНЯ! ТЫ… — её вопль оборвался, когда толстая стальная кромка двери сравнялась с краем проёма. На мгновение в щели ещё виднелся её безумный, горящий ненавистью взгляд, пальцы, царапающие сталь.
Затем — ГУУУММ.
Глухой, сокрушительный, финальный удар. Дверь встала на место. Замки — механические, магнитные — один за другим щёлкнули, задвинулись, завинтились с быстрой, деловой последовательностью. Щелк-щщщ-клац-бззз-ТУМ.
Тишина.
Абсолютная, мёртвая, вакуумная тишина. Протокол «Красный» делал своё дело безупречно. Каюта превратилась в идеальный сейф. Ни звука оттуда не просочится. Ни сигнал. Ни стон. Даже если бы у неё там была ручная граната — взрыв заглушили бы слои композитной брони и демпфирующие поля. Вскрыть это было невозможно.
Я стоял, прислонившись лбом к холодной, теперь абсолютно гладкой поверхности, где секунду назад была дверь. Под ладонью я чувствовал лёгкую, едва уловимую вибрацию работы автономных систем жизнеобеспечения капсулы. Она была жива. Заперта, но жива.
Прислушался к тишине собственного корабля. Теперь в нём было две клетки. В одной — молчаливый, разбитый призрак моего брата, чья вина или невиновность висела в воздухе тяжёлым, неразрешимым вопросом. В другой — хищница.
А я остался здесь. Посредине. С пустыми, стерильными экранами, с одной отполированной до блеска ложью в виде видео, и с леденящей, кристальной ясностью в самой глубине сознания. Чтобы найти Хлою, чтобы докопаться до сути этого кошмара, мне нужно было начать с начала. С единственного оставшегося свидетеля, который видел всё своими глазами. Даже если эти глаза сейчас смотрели в пустоту, а уста не желали говорить.
Я оттолкнулся от двери. Выпрямил спину. Глубоко, впервые за долгие часы, вдохнул воздух, уже свободный от её удушливого запаха.
Твёрдыми, решительными шагами направился по холодному, пустому коридору к изолятору номер два.
Глава 27
Алик
Дверь изолятора номер два с лёгким шипением отъехала, пропуская внутрь тусклый свет коридора. Воздух здесь был спёртым, пахнул озоном и холодным металлом.
Мэтт сидел в том же углу, в той же позе, что и час назад. Он вжался в него, будто пытался раствориться в стыке стен. Руки обхватили колени, голова была опущена, лоб уткнулся в костяшки пальцев. Он не пошевелился, не подал признака, что осознаёт моё присутствие. Он был статуей отчаяния, высеченной из плоти и боли.
— Мэтт, — позвал я, остановившись в метре от него. Тишина в ответ была гулкой, плотной.
— Мэтт, посмотри на меня. Нужно поговорить.
Ничего. Только ровное, поверхностное дыхание, поднимавшее его плечи. Он мог не слышать. Он мог не хотеть слышать. Он мог быть просто… пустым. Эта пустота была хуже любой ярости, любого обвинения. Она была стеной, через которую не пробиться словами. Я опустился перед ним на корточки, попытался поймать его взгляд.
— Что они с тобой сделали? — спросил я уже не в первый раз. — Что она с тобой сделала, Мэтт? Говори! Кивни! Хоть что-нибудь!
Мои слова отскакивали от него, как горох от бронестекла. Внутри меня клокотала беспомощная ярость, смешанная с леденящим страхом. Я видел его перед собой, но достучаться было невозможно. Он был здесь, но его не было. Это был самый страшный плен — плен внутри собственного разума.
Сдавленный рык вырвался у меня из груди. Я встал так резко, что закружилась голова. Не в силах больше выносить эту немую пытку, я развернулся и вышел. Дверь захлопнулась за моей спиной с финальным щелчком. Я оставил его там, в темноте, с его тишиной и моими вопросами, на которые не было ответов.
Мне нужен был воздух. Настоящий, не спёртый воздух рециркуляции «Шмеля». Мне нужно было пространства, где можно было думать, не чувствуя на себе пристального взгляда Инги из-за бронедвери или мёртвого взора Мэтта.
Я вышел из шлюза «Шмеля» в огромный, звонкий от эха ангар док-станции «Прометей». Воздух здесь был прохладным, пахнул озоном, смазкой и холодным металлом. Ослепительный белый свет мощных прожекторов заливал пространство, отражаясь от полированных корпусов десятков кораблей.
Повсюду кипела жизнь, резко контрастирующая с гробовой тишиной моего собственного судна. Офицеры в чёрной и серой форме отдавали чёткие команды. Механики в замасленных комбинезонах копошились вокруг двигателей, сверкали сварочные дуги. Группы курсантов из Звёздной Академии бодро маршировали за своими инструкторами, их лица озарены любопытством и азартом. Здесь всё было просто: приказ, выполнение, порядок. Здесь не было лживых фей, предавших капитанов и цифровых призраков в пустых логах.
Я брёл без цели, впитывая этот гул, пытаясь заглушить им грохочущую тишину внутри. Мой взгляд скользил по серийным патрульным катерам, грузовым баржам, пока не наткнулся на корабль, выделявшийся из общего строя.
«Нейро».
Большой, стремительный, с угловатым треугольным корпусом, покрытым матово-чёрной обшивкой. Элегантный и смертоносный, как клинок. Корабль капитана Коина Лоранса. Я знал его. Мы не были друзьями, скорее уважающими друг друга соперниками ещё со времён Академии. Он был таким же, как мы — лапреком, с тем же звериным нутром, той же жаждой полёта. И, судя по тому, что команда спешно грузила последние ящики в открытый грузовой отсек, а техники снимали с шасси стыковочные захваты, у «Нейро» был вылет.
Сам Коин стоял у подножия трапа, сверяя что-то на планшете. Высокий, широкоплечий, с характерной для нашей расы лёгкой хищной грацией в движениях. Он почувствовал мой взгляд и поднял голову. На его обычно сосредоточенном лице мелькнуло искреннее удивление. Я подошёл ближе.
— Здорова, Коин.
— Привет, Алик, — он кивнул, откладывая планшет. Его тёмные глаза оценивающе скользнули по мне. — А Мэтт говорил, что он один. Я ещё думал, чего это тебя в Академии не вижу. В загуле был?
Его слова вначале не зарегистрировались. Потом смысл дошёл.
— Один? — переспросил я, чувствуя, как что-то холодное ёкает у меня под
