Звездная пыльца - Надежда Паршуткина
Сохранилась лишь одна запись. Одна-единственная. С внешней камеры высокого разрешения, вмонтированной над шлюзом. Временная метка — два часа десять минут назад.
Я запустил её снова. В сотый. В тысячный раз.
На экране: стальной пол шлюза «Шмеля». В кадр входит спина в знакомом тёмно-синем капитанском кителе. Перед ней — три фигуры в чёрной, строгой форме Службы Ксенологической Безопасности. Их лица невозмутимы, позы выверены. И между ними, чуть в стороне, стоит Хлоя.
Даже на этом бездушном видео её образ резал по живому. Её руки закованы за спиной в наручи, светились тусклым синим — магические путы, подавляющие волю. Её великолепные крылья, её гордость и суть, безвольно сложены, перетянуты светящейся лентой. Она стоит, опустив голову, плечи ссутулены. Она не двигается. Не пытается вырваться. Она похожа на прекрасную, хрупкую бабочку, насквозь проткнутую булавкой и намертво пришпиленную к картону.
Старший офицер делает чёткий шаг вперёд, берёт её за локоть. Её тело подаётся вперёд с мёртвой, покорной инерцией. Она делает шаг. Другой. Её босые ноги скользят по рифлёному полу. Она проходит мимо офицеров, и исчезает в ослепительно белом прямоугольнике проёма, ведущего в недра «Прометея». За ней с бесшумной плавностью смыкается гермодверь с эмблемой Флота.
Запись обрывается.
Каждый раз одно и то же. Яркое, неоспоримое, ультра-чёткое доказательство. Мэтт хладнокровно передаёт Хлою. Конец. Точка. Приговор, вынесенный в формате высокого разрешения.
Но эта «правда» с самого начала вызывала во мне тихий, нарастающий вопль протеста. Она пахла ложью. Ложью от первого до последнего кадра. Потому что как? Даже если Мэтт, в припадке беспримерной ревности, решился на такое чудовище, как он, один, в состоянии аффекта, мог совершить это всё? Стереть всё? Оставить лишь один, идеально скомпонованный кадр, который кричал лишь об одной, нужной кому-то версии? Это было слишком. Слишком чисто. Слишком… поставлено.
— Алик, — её холодные пальцы снова сомкнулись вокруг моего запястья, прерывая бег по замкнутому кругу. — Ты весь натянут, как струна. Тебе необходим отдых. Пойдём, приляжем хоть ненадолго. Я… — она понизила голос до интимного шёпота, — я не засну одна. Мне страшно. Он там… за стеной. Я слышу, как он дышит.
Она говорила о Мэтте. Но её взгляд, острый и неотрывный, был прикован ко мне. В нём читался не испуг, а настойчивое, хищное, почти голодное ожидание. И её руки… они, казалось, жили своей собственной, навязчивой жизнью. То поглаживали плечо, будто успокаивая взмыленного коня, то скользили по спине, задерживаясь у основания шеи, то, под предлогом поправить складку куртки, проводили ладонью по моей груди, ощупывая мускулатуру, проверяя реакцию. Каждое прикосновение было мелким, но безошибочным вторжением. Попыткой растворить мою волю, сломить внутреннее сопротивление через физический контакт, через эту сладкую, удушливую пытку близостью.
Мне отчаянно нужно было поговорить с Мэттом. Услышать хоть слово, хрип, стон — что угодно, что было бы настоящим. Но она была здесь. Живой, дышащий барьер из плоти, духов и лжи.
Я отвёл взгляд от экрана и посмотрел на её лицо. На эти тщательно прорисованные тушью, широко распахнутые глаза, полные бутафорской мольбы. И в тот миг я понял, что игра в покорного, сбитого с толку жертву зашла в тупик. Чтобы сдвинуться с мёртвой точки, нужен был риск. Отчаянный, почти безумный ход.
— Ладно, — я позволил плечам обвиснуть, изобразил сокрушительную, до костей проникающую усталость. Тяжело вздохнул и медленно поднялся с кресла, будто каждое движение давалось невероятным усилием. — Ты права. Голова… будто налита свинцом. Пойдём, отдохнём. Хотя бы час.
Её лицо преобразилось мгновенно. На нём расцвела такая безупречная, сияющая радость, что по спине пробежали ледяные мурашки. Это был не просто эмоциональный отклик. Это был триумф.
— Я знала! Я знала, что ты одумаешься! — прошептала она, и её голос зазвенел победой. Она тут же прильнула ко мне всем телом, обвила мою талию рукой, прижалась грудью и бёдрами, вцепившись в меня, как плющ в каменную стену. Её губы, холодные и влажные, прикоснулись к коже на моей шее, чуть ниже уха. — Я помогу тебе всё забыть. Всю эту боль. Всю эту неразбериху.
Мы пошли по коридору к жилому сектору. Её шаги были лёгкими, пружинистыми, почти танцующими. Мои — тяжёлыми, усталыми, вымученными. Она не переставала говорить тихим, быстрым потоком: о том, как всё будет хорошо, как мы уедем отсюда, как она позаботится обо мне.
Мы дошли до капитанской спальни. Моей личной цитадели. Она переступила порог первой, обернулась ко мне, и её руки сразу же потянулись к застёжкам на своей блузке. В её движениях, обычно таких плавных, сейчас сквозила лихорадочная, жадная поспешность.
— Алик, иди же, — позвала она, протягивая ко мне руку. Её пальцы дрожали от нетерпения. — Оставь всё это за дверью. Забудь. Я научу тебя забывать.
Я замер на пороге, одной рукой опираясь о косяк. Воздух в каюте был густым, как сироп, от её духов, от её разгорячённого дыхания, от тяжёлого ожидания, что висело между нами. На столе у кровати тускло светила лампа, отбрасывая длинные, искажённые тени.
— Ты ложись, — сказал я, голос мой прозвучал хрипло, но я сделал его мягким. — Я… я сейчас. Совсем забыл. Панель управления на мостике не отключил. Свет с индикаторов мешает, глаза болят. Одну минуту.
— Алик, нет! Не надо! — в её голосе вспыхнула мгновенная, дикая паника.
— Одну секунду, Инга, — бросил я через плечо.
Я отошёл на три шага, повернулся спиной к спальне, чтобы не видеть её лица, и чётко, громко, отчеканивая каждый слог, скомандовал в пустой, звонкий от тишины коридор.
— «Шмель»! Активировать протокол экстренной изоляции «Красный» для капитанской спальни номер один! Немедленное исполнение! Код доступа: «Нептун-Зеро-Семь»!
Голосовая идентификация сработала без малейшей задержки. Спокойный, металлический голос бортового ИИ, всегда звучавший фоном, теперь прогремел, как гром среди ясного неба, оглушительно громко в ограниченном пространстве.
— Есть, капитан. Подтверждаю код «Нептун-Зеро-Семь». Активирую протокол «Красный».
— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ⁈ — из спальни донёсся не человеческий крик, а высокий, пронзительный, почти звериный вой, в котором смешались ужас, ярость и полное непонимание.
Я обернулся и увидел, как стены каюты ожили. Тяжёлые, двадцатисантиметровые стальные плиты скрытой брони выехали из своих ниш в стенах, потолке и полу с мощным, неумолимым шипением гидравлики. Они сходились, закрывая обшивку, окна, всё.
