Звездная пыльца - Надежда Паршуткина
Её слова, как ледяная вода, окатили меня с головы до ног. Убей его. Она сказала это так просто. Так буднично. И в её взгляде на Мэтта было… не сострадание. Не жалость к «больному». А холодное, хищное удовлетворение. Как будто она ждала этого. Как будто всё к этому и вело.
Мэтт не мог. Он бы не сделал этого. Но кто?
Эти два вопроса столкнулись в моей голове с оглушительным грохотом. Я посмотрел на его безжизненное тело. На пустые глаза. На кровь. На Ингу, стоящую в дверях с лицом палача, ждущего завершения казни.
Что-то не сходилось. Страшно, чудовищно не сходилось.
— Алик, он встаёт! Убей его, я боюсь! — внезапно закричала Инга, указывая пальцем.
Мэтт и не думал вставать. Он лежал точно так же. Но её крик, её истерика, её настойчивость… они разорвали последние цепи моей слепой ярости.
Я отступил от него. Шаг. Ещё шаг. Я вышел из камеры, не сводя глаз с Инги. Её лицо исказилось от неподдельного удивления и… разочарования?
— Что ты делаешь? — её голос сорвался на визг. — Убей его! Он же убьёт нас! Он и меня сдаст! Алик! Спаси меня! СПАСИ МЕНЯ ОТ НЕГО!
Она кричала, хватая меня за рукав, её пальцы впивались в ткань. Но её слова теперь звучали фальшиво. Как заученная роль. Она не просила спасти её от ситуации. Она требовала, чтобы я убил Мэтта.
Я молча дотянулся до штурвала двери камеры. Взглянул внутрь. Мэтт лежал неподвижно. Его взгляд, пустой и направленный в никуда, вдруг на секунду встретился с моим. И в этой пустоте, на самом дне, мелькнуло что-то. Не просьба. Не мольба. Невидимый для посторонних, отчаянный, немой крик. Или мне это показалось?
Я дёрнул штурвал. Тяжёлая дверь поплыла на место.
— Что ты делаешь⁈ — завопила Инга, пытаясь вцепиться в мою руку. — Он выберется! Он нас убьёт!
Дверь с глухим лязгом встала на место. Замки щёлкнули. Я повернулся к ней. Вся боль, вся усталость, весь шок ушли, оставив после себя ледяную, кристальную ясность.
— Пока он в камере, — сказал я, и мой голос прозвучал спокойно, почти монотонно, — он безопасен.
Она замерла, уставившись на меня. Её рот был приоткрыт, глаза округлились. В них плескалась смесь неверия, ярости и… страха.
И в этой тишине, под гул систем корабля, под призрачный отсвет индикаторов в коридоре, я наконец начал понимать. Я понял, что не знаю, кто из них двоих сейчас больше похож на монстра.
Глава 26
Алик
Она стала моей тенью. Не той уютной, что следует за тобой в летний день, а назойливой, сладковато-липкой, какой бывает тень в болотистой чаще — всегда рядом, душная, неотвязная. Каждый мой шаг по мостику отдавался эхом её присутствия: лёгкий шорох ткани её платья в полуметре сзади, тихое поскрипывание подошв её туфель по металлической палубе, ровное, будто нарочито слышимое дыхание. Её запах — не тот, травяной и медовый, а тяжёлый, удушливый, густой аромат каких-то экзотических, почти ядовитых цветов, смешанный с чем-то искусственно-сладким, — заполнил собой всё пространство. Он въелся в обивку кресел, в воздуховоды, в мою одежду. Он не давал дышать, нависая в воздухе плотной, осязаемой пеленой.
— Ты должен поесть, Алик, — её голос, нарочито мягкий, воркующий, прозвучал прямо у моего уха.
Тёплое дыхание коснулось кожи. Я не оборачивался. Передо мной на консоли мерцал экран с интерфейсом системного восстановления. Бар загрузки застыл на нуле. Ошибка: данные не найдены.
В поле моего зрения сбоку возникла её рука. В пальцах, ухоженных, с коротко подстриженными ногтями, она держала тарелку с едой. Другая её рука поднесла ко мне ложку.
— Ради меня. Пожалуйста! — она наклонилась, чтобы поймать мой взгляд снизу вверх. Её глаза, такие ярко-зелёные, были неестественно широко раскрыты, полны наигранной, трепетной заботы. — Я так волнуюсь за тебя. Ты ничего не ел с самого утра.
Моё тело среагировало само, на автопилоте усталости и отрешённости. Челюсти разжались. Холодная ложка коснулась губ. Я втянул в себя безвкусную, похожую на влажный цемент массу. Она прилипла к нёбу, к зубам. Я проглотил, чувствуя, как она скользит по пищеводу холодным, чуждым комом. Вкуса не было. Только текстура пепла и пустоты. Я не сводил глаз с экрана, с этой ослепительной, чистой белизны ошибки.
— Что ты пытаешься найти? — её вопрос прозвучал невинно, но её рука, только что державшая ложку, легла мне на плечо. Пальцы сжались, погладили напряжённую мышцу, затем медленно, не спеша, поползли вниз, по рукаву, к груди. Её ладонь распласталась на моей куртке прямо над сердцем и замерла, лишь слегка водила кончиками пальцев по грубой ткани. Это не было лаской. Это было тактильное заявление. Проверка на покорность. — Ты… ты не веришь мне?
Я заставил мышцы шеи повернуть голову. Заставил уголки губ дрогнуть и приподняться в подобие улыбки. Встретил её взгляд. Это был самый трудный, самый изнурительный трюк в моей жизни — вложить в глаза тепло, когда за грудной костью сжимался комок ледяной, рациональной ярости.
— Верю, — сказал я. Слово вышло тихим, обезличенным, но я сделал его мягче, добавил туда тень усталого доверия. — Конечно, верю, Инга. Ты была рядом, когда я очнулся.
Ложь текла с моих губ гладко, как сироп. Но внутри не верил уже ни одному звуку. Не её истеричным, визгливым историям о ревнивом монстре, в которого якобы превратился Мэтт. Не гробовому молчанию, что исходило от его камеры. И уж точно не самому себе — собственным воспоминаниям, которые оборвались на полуслове, на вкусе того проклятого травяного напитка, и провалились в угольную, беспросветную яму.
Я искал хоть что-то. Логи полёта. Хотя бы строку с координатами перехода. Записи внутренних камер наблюдения — в коридорах, на мостике, даже в санузлах. Пытался вызвать аварийные дампы памяти ядра, которые автоматически пишутся при любом критическом сбое. Полез в защищённое облачное хранилище Звёздного Флота, куда «Шмель» в фоновом режиме стримит все ключевые телеметрические данные и мета-информацию — на случай, если корабль погибнет, чтобы было что анализировать.
Всё было чисто.
Не просто удалено. Стерилизовано.
Период от примерного времени нашего отбытия с Мальвы (оно тоже было стёрто) до момента стыковки с орбитальной станцией «Прометей» представлял собой идеальную, выверенную пустоту в цифровом теле корабля. Ни одного байта данных. Ни одной временной метки. Даже
