Там, где крадут сердца - Андреа Имз
Теперь я наслаждаюсь жизнью — а он тревожится обо мне. Как мне не стыдно!
Времени у меня было немного, терять его не хотелось, и я наняла повозку, запряженную пони. Возница высадил меня раньше, чем нужно. Подъехать к самому месту назначения я все же не решилась: не хотела, чтобы кто-нибудь знал, куда я направляюсь.
Я оказалась почти у городских стен. Передо мной выстроились сырые дома на берегу реки, которая воняла не хуже рыбного прилавка старины Дэва.
Боль в сердце давала о себе знать; утробу крутило так, словно я съела что-то не то. Я надеялась, что относительная близость к волшебнику не даст мне обессилеть раньше, чем я успею все узнать.
Я была далеко не дурой и понимала, что от таких проулков хорошего ждать не приходится. Но ноги уже отваливались, мне начинала докучать острая боль в груди — я ведь оказалась слишком далеко от волшебника, но должна что-то предпринять, если не хочу всю жизнь прожить в его Доме, стряпая для него и восторгаясь его красивыми скулами. Поэтому я отыскала нужную дверь и постучала.
Мне открыл рыночный писарь, Бэзил.
— Пришла, — сказал он, как будто сомневался.
Бэзил быстро оглядел улицу — сначала в один конец, потом в другой.
Я постаралась не закатить глаза. Если меня ждет заседание какого-нибудь тайного общества, посвященное слухам и досужим рассуждениям о волшебных делателях (я отказывалась даже мысленно именовать их с заглавной буквы), то я сейчас повернусь и уйду вверх по холму. Я не могу тратить время, у меня его и так в обрез.
Бэзил приоткрыл дверь, и стала видна комната — наверное, все происходило в таверне. Длинная низкая стойка, несколько столов в окружении деревянных табуреток. Со стены над баром взирал вездесущий портрет короля. Некоторые табуретки были составлены в круг. На стойке стояли чашки, кувшинчик вина и несколько тарелок с хлебом и сушеной рыбой.
Тайное общество, как я и опасалась. Я решилась испытать еще один приступ сердечной боли ради того, чтобы посплетничать в тесном кругу; какая же я дура.
Бэзил указал на свободный табурет, и я села, радуясь возможности дать ногам отдых. Остальные уставились на меня — настороженно, даже со страхом.
— Это… — начал было писарь, взмахом руки указывая на меня.
— Фосс. Фосс Бутчер, — сказала я.
— Фосс. Сегодня утром она подошла ко мне на рынке. Подошла прямо к моему столу, словно ее привело…
О боже. Еще один. Если он сейчас заведет речь о судьбе и предназначении, я встану и уйду.
— …она спросила меня про волшебных делателей и о том, зачем им…
— …сердца, — прошептал кто-то.
Все лица выражали страх. Передо мной была странная смесь людей, старых и молодых. На одной женщине наряд был богаче того, что сотворил мне Дом, но был здесь и молодой оборванец; одежда прочих свидетельствовала, что здесь собрались и бедные, и богатые, и те, кто между ними. Я насчитала девять человек.
— Нас больше, — сказал Бэзил, указывая на собравшихся. — Сегодня не все смогли прийти. Состояние… коему мы все подвержены… накладывает на нас некоторые… ограничения.
Вопросы вздувались у меня в голове, как пузыри на кипящем супе.
— Что значит «состояние, коему мы все подвержены»?
После моего вопроса пожилая нарядная дама закрыла лицо и зарыдала. Именно зарыдала, не заплакала. Плачут люди низкого происхождения, а рыдать надо громко, к тому же для рыданий потребны кружевной платочек и по-дамски деликатные всхлипывания.
— Ужасное горе, — сказал Бэзил. — И все же есть люди, которым куда хуже, чем нам.
— Вы, должно быть, пострадали от того же самого, — сказала богатая дама, поворачиваясь ко мне. (Я заметила, что она слегка поморщилась, благовоспитанно оглядев меня. Теперь она старалась смотреть мне на левое ухо.) — Иначе вы бы не пришли сюда.
— Горе? Пострадала?
Я огляделась. Я испытывала странный стыд из-за волшебника — странный, потому что я никак не была виновата в том, что связана с ним, что… люблю… его, но все во мне восставало против этого унизительного чувства. И мне совсем не хотелось обсуждать его с незнакомцами.
— Так, значит, вас всех… — Я не договорила.
— Зацепили, — сказал кто-то.
— Взяли, — сказал другой.
— Использовали, — сказал третий.
Я подалась вперед:
— И как это произошло? Что они сделали?
— Расскажи сначала свою историю, — заговорила другая женщина, которая явно была матерью. — Так положено.
Все покивали головами и одобрительно забормотали.
— Ладно.
Я набрала в грудь воздуха и стала рассказывать, после каких событий добралась сюда из родной деревни, — сокращенную версию; я умолчала о том, как грезила в пропитанной потом, сбитой постели, хотя они, конечно, и так все знали. Понимание, которое я читала в их взглядах, не особенно меня успокоило.
— И ты живешь в его доме? — спросил кто-то.
— Да. А куда еще мне деваться?
— Бедняжка, — сказала пожилая дама, и остальные сочувственно покачали головами, обмениваясь многозначительными взглядами. Но вправду ли в этих взглядах светилась зависть — или мне только почудилось?
— Значит, оно все-таки у тебя? — спросил Бэзил.
Все напряженно уставились на меня.
— Что у меня?
— Сердце, разумеется, — сказала пожилая дама. — Сколько у тебя не хватает?
— Не знаю, — призналась я. — Честно сказать, мне вообще не кажется, что там чего-то не хватает. Его скорее поймали. Как рыбу на крючок.
Собравшиеся откинулись назад и испустили вздох. Внезапно заговорил оборванный юнец:
— Вот бы у меня хоть что-то осталось! Хоть кусочек! Чтобы подобрать остатки меня, как подбирают коркой хлеба подливку!
— Ну-ну, Нэт.
Женщина, похожая на мать, вручила ему носовой платок. Без оборочек и кружавчиков, как у старой дамы, а настоящий хлопчатобумажный платок, достаточно большой даже для моего носа. Нэт громко высморкался.
— Спасибо, Эм. — Похоже, он собирался с духом, чтобы рассказать свою историю. — Я покупал фрукты, — начал он. — Остановилась карета, и меня позвала красивая дама. Она была как солнце.
Как солнце? Может, он говорит о Клариссе, о ее золотистой гриве?
— Что было дальше? — спросила я.
— Она велела мне сесть в карету, — продолжал Нэт, — а потом просто потянулась и вытащила мое сердце, как мы вытаскиваем горох из стручка. Завернула в платок и куда-то убрала. А хуже всего то, что я хотел отдать ей сердце. Я сказал ей, что меня ждет мать, а она ответила, что все дело не займет и минуты. Сказала, что обычно не разрешает детям забираться в свою красивую карету, но я особенный. Потом высадила меня, но я пошел следом. Шел-шел и добрался до города. Я бы за ней везде по пятам ходил.
— Ты в нее влюбился? — спросила я.
— Нет. — Нэт посмотрел на меня как на сумасшедшую. — Она была красивая, вот и все, и от нее приято пахло. Мама только выругала меня и надрала мне уши. — У Нэта задрожали губы, словно он собирался заплакать. — Но я бы все отдал, лишь бы снова оказаться рядом с ней.
— Ну-ну, — повторила женщина, похожая на мать. Эм. — Посиди, успокойся.
Мне это было в новинку. Я всегда полагала, что жертвы волшебников влюбляются в них, но, оказывается, волшебники могли зацепить своих жертв и более коварными способами.
— Расскажи про себя, Эм. — Нэт всхлипнул.
— У меня забрали только часть, — начала Эм.
Мне показалось, что эти истории собравшиеся пересказывали друг другу уже много раз. В них, несмотря на ужасное содержание, чувствовалась успокоительная размеренность.
— Только часть! — сказал мужчина средних лет, с круглым животиком. — Повезло!
— Фенн, — укоризненно заметил Бэзил, — мы все пострадали. И мы не меряемся страданиями. Пусть Эм договорит.
Мне показалось, что и эти слова звучат здесь часто.
— Вытащили легко и быстро, как мидию из раковины, — продолжила Эм. — Две красивые дамы, которым не хватало волшебной силы, чтобы их карета скорее доставила их домой. Они
