Там, где крадут сердца - Андреа Имз
— Заклинание, — прохрипел Сильвестр. — Заклинание не удалось.
Подойдя ближе, я увидела, что он всем весом навалился на открытую книгу, лежащую на столе — из нее-то и бил зеленый свет. Книга корчилась и подергивалась, словно желая убежать.
— Ты никак не сможешь помочь! Хватай кота, и выбирайтесь из Дома!
Похоже, Сильвестр вознамерился взорвать это место. Куда разумнее было послушаться его, и пусть бы заклятие, поймавшее меня в ловушку, погибло вместе с ним, но мое сердце никуда меня не пускало.
Сквозь ураган бумаг я пробралась к столу. Не спрашивайте, о чем я думала, — я и сама этого не знала. Знала только, что должна добраться до волшебника; прикоснуться к нему; сделать что-нибудь, не допустить, чтобы его разорвало на части. Я потянулась к его рукам, вцепившимся в края стола, и накрыла его пальцы своими ладонями, словно это могло как-то помочь.
Удивительное дело! Это и правда помогло.
Как только я коснулась его рук, вихрь из бумаг застыл в воздухе. Зеленое свечение вспыхнуло так ярко, что комната отпечаталась у меня под закрытыми веками, и погасло.
Мы остались вдвоем — волшебник, распростертый на столе, и я, крепко обхватившая его руки. Бумаги мирно опустились на пол, словно целый рой мотыльков. Какое-то время мы медлили посреди внезапной тишины, от которой звенело в ушах.
— Что ты сделала? — прошептал Сильвестр, причем такого оживления на его лице я еще не видела. Пальцы его слегка дрожали под моими ладонями.
— Я не… не… — Я уставилась на собственные руки, старые добрые руки, в цыпках, загрубевшие от работы, с практичными короткими ногтями.
— Ты что-то сделала! — резко перебил он.
— Нет! Я…
Волшебник выпрямился и отстранился. Теперь книга лежала на столе неподвижно и лишь слегка дымилась.
— Что здесь произошло?
— Ты что-то сделала, — пробормотал волшебник, листая книгу; моего вопроса он словно не слышал. — Точно сделала.
— Я…
— Дай мне, пожалуйста, подумать. Прошу тебя.
Я переступила порог, и порыв волшебного сквозняка захлопнул дверь у меня за спиной.
***
После этого мне еще больше захотелось повидаться с Бэзилом и узнать, какими тайными знаниями он может со мной поделиться. Я тщательно подготовилась к своей ночной эскападе, понимая, что не смогу долго оставаться вне Дома и вдали от Сильвестра: меня быстро настигнет сердечная боль. Мне же хотелось побыть по возможности вменяемым человеком.
Я оделась во все старое. Новая одежда была теплее и богаче, но она слишком привлекала внимание. Если мне повезет, волшебник не узнает, что я куда-то ходила. Ужин я отнесла ему, как обычно, чтобы он не искал меня. Еду приготовила самую скучную, так как, разумеется, в тот вечер не чувствовала к Сильвестру особого расположения.
— Ты вернешься? — спросил Корнелий, наблюдая, как я застегиваю плащ. Кот встревоженно вертелся у меня под ногами с тех пор, как я пришла с рынка.
— Вернусь, обещаю. Вряд ли у меня есть выбор.
Когда пришла пора выходить, я как можно беззаботнее направилась по коридору к двери, словно никуда особенно не собиралась, но кого я хотела обмануть? Дом не думал отпускать меня.
Не успела я оглянуться, как идти по коридору стало столь же сложно, как пытаться вылезти из горла, когда тебя проглотили. Пол вытянулся до бесконечности, двери с обеих сторон замелькали куда хватало глаз. Я чувствовала, что Дом обиделся на меня, и брела через его обиду, как через реку.
До сих пор я воспринимала Дом как непослушную, но угодливую собаку. Я отдавала приказания и могла выругать его за дурное поведение. Однако когда он показал мне свой характер, я немного испугалась, а испугавшись, разозлилась, и страх слегка отступил.
Я резко остановилась:
— Слушай, Дом. Я ухожу, но ненадолго. Пропусти. Я вернусь.
Стены подернулись рябью. Тишина. У меня по хребту поползли мурашки. Дом не был человеком. Он не думал и не чувствовал, как человек, если у него вообще имелись какие-то мысли и чувства. И уж точно не человек слушал меня сейчас.
Стены немного сдвинулись. Пол сделался неприятно живым и теплым — я чувствовала это даже через подошву грубых башмаков; я словно стояла на гигантском языке. «Если покажу свой страх, — подумала я, — мне отсюда никогда не выбраться». Надо принять вызов.
— Пропусти! — Я топнула.
И тут, так же внезапно, как Дом сомкнулся вокруг меня, он меня выпустил. На подгибающихся ногах я поковыляла к двери. Коридор, который до этого вытянулся передо мной и позади меня, сократился до своей обычной длины — кроткий и спокойный, как ни в чем не бывало.
Я прислушалась: как там волшебник? Он ведь наверняка слышит, что происходит? Я до сих пор не знала, спит он вообще или нет; но все было тихо. Я опасливо шагнула вперед, но пол под ногами был надежным, а дверь позволила открыть себя. Нетвердым шагом пройдя через внутренний двор, я распахнула калитку на улицу.
Меня ждало то же потрясение, что и днем, только в ночи запахи ощущались иначе: они стали более насыщенными и загадочными. Я с опаской втянула в себя воздух и прижала руку к сердцу: оно уже заныло.
Однако пока боль была терпимой. Я ощущала подергивание, словно меня тянул за юбку ребенок, но на него пока можно было не обращать внимания; хвала богам, это было не то всепоглощающее, охватившее тело страдание, от которого я мучилась в деревне. Похоже, у меня еще есть немного времени, прежде чем боль развернется в полную силу.
Я прочитала записку. «Устричный переулок». У меня не было карты, города я не знала и дорогу могла найти, только расспрашивая прохожих, которые проходили мимо меня толпами, — жизнь в городе кипела даже поздним вечером. Я собралась с духом и приступила к расспросам. Номер дома я называть не стала, опасаясь, что он что-нибудь скажет людям, однако обнаружила, что нужная мне улица располагается в нижней части города, у реки, где сразу за городскими стенами устроили свои обиталища нищие.
Отчасти мне нравилась эта вылазка, нравилась новая Фосс. Разнообразие лиц, заполнявших улицы, заставило меня понять, как мало значил тот факт, что я, живя в крохотной деревушке, ощущала себя среди ровесниц самой незначительной. Здесь я всего лишь одно из лиц в толпе, и хоть я далеко не лучшая, но и далеко не худшая.
Так ли я ужасна, как всегда боялась? Или считать себя уродкой несоизмеримо с тем, какой я была на самом деле, меня заставили шепотки насчет смерти матери?
Здесь никто не знал моей истории, и я ничем не отличалась от любого другого человека на улице. Я обнаружила, что мне нравится не быть предметом сплетен и взглядов людей, знавших меня еще девчонкой, людей, которым в подробностях известна и моя история, и история моей семьи; эти люди могли бы предсказать каждое мое движение и видели, как жизнь разворачивается передо мной, с той же ясностью и неотвратимостью, с какой губы сами, без участия разума, повторяют одну и ту же сказку.
Здесь же до моей жизни никому не было дела, а до моего будущего — и того меньше. Дома меня не ждало ничего, кроме работы в лавке и ухода за Па до тех пор, пока он наконец не отойдет. Потом я управлялась бы в лавке одна, пока не стала бы старой и седой и мне не пришлось бы взять подручного — а может быть, меня ожидал брак с вдовцом, который давно уже не хлопочет насчет нарядных фигурок и хорошеньких мордашек, а хочет только, чтобы кто-нибудь заваривал ему чай по вечерам.
При этой мысли я передернулась — и тут же ощутила укол вины. Как я могу радоваться жизни вдали от Па, который любил, лелеял и защищал меня с тех пор, как я родилась? Если не считать кормилицу, которую он нанял после смерти мамы, он, ухаживая за мной, отказывался принимать чужую помощь и все делал сам — стирал пеленки, укачивал меня по ночам, заплетал косички, а когда я подросла,
