Там, где крадут сердца - Андреа Имз
Но сейчас я отчетливо поняла: все, что производил Дом, и близко не было настоящим. Настоящее здесь, в ослепительном вонючем хаосе, который можно глотать и выплевывать с каждым вдохом и выдохом.
Волшебник с любопытством оглянулся на меня. Должно быть, я, разевавшая рот и жадно вдыхавшая воздух, походила на выброшенную на берег рыбу.
— Идем, идем! — велел Сильвестр и круто повернулся.
Я последовала за ним на некотором расстоянии, стараясь не отставать. Кажется, он это заметил, потому что замедлил шаг, отчего я стала казаться себе собачонкой, трусящей за хозяином.
Раньше мне доставлял удовольствие тот факт, что никто в этом городе меня не знает, но теперь, тащась за волшебником, я чувствовала себя иначе. Люди смотрели сначала на него, задерживаясь взглядом на прекрасном лице и великолепной одежде, а потом на меня — и глаза зевак округлялись.
От этих взглядов у меня пылали щеки, и я шла, опустив голову. Мне страшно было поднять глаза — и увидеть на чьем-нибудь лице жалость, хоть на одном лице. Я не сомневалась, что выгляжу жалко, но напоминания мне не требовались.
— Не отставай! — бросил волшебник через плечо, и я скорчила рожу ему в спину.
Наконец мы оказались на той же рыночной площади, которую я проходила, когда приехала в город. Рынок здесь, конечно, был пофасонистее, чем у нас в деревне.
Здесь имелись не только обычные мясо, рыба, овощи и цветы. Один прилавок был заставлен богато украшенными клетками, в которых сидели пернатые создания всех расцветок; другой завален собачьими ошейниками — маленькими, усыпанными блестками! Был даже прилавок с домашней утварью, украшенной знакомым лицом его величества: тарелками, кухонными полотенцами и всяким таким.
Нищих здесь и близко не было. Наверное, если они осмеливались явиться сюда, их пинком отправляли катиться вниз по холму.
Меня поразило, насколько обыденные вещи покупал волшебник: травы и порошки, скрученные коренья, был даже пучок дурно пахнущих цветов. Сильвестр неторопливо ходил от прилавка к прилавку, явно не обращая внимания на взгляды и шепотки, а я трусила за ним по пятам.
Покупки свои волшебник рассовывал по карманам плаща, и мне стало понятно, что это карманы волшебной вместительности: невозможно было упрятать в них столь серьезный запас растений, трав и мешочков со специями без того, чтобы не исказить безупречные линии костюма.
Не знаю, для чего волшебник потащил меня за собой, я ничего не несла, и он не гонял меня к прилавкам. По-моему, он просто хотел, чтобы я не доубиралась в Доме до беспамятства. Или чтобы удержать меня от дальнейших поисков, пока он на рынке и не может надзирать за мной.
Тут я услышала шепотки и заметила, как люди раздаются в стороны, чтобы дать кому-то дорогу. Желая понять, что происходит, я вытянула шею — и разглядела одну из Них. Волшебную делательницу.
Волшебник остановился как вкопанный, и я влетела ему в спину. Чтобы удержаться, мне пришлось вцепиться в кожаный плащ с пелеринами, и от теплого пряного запаха — его запаха — у меня закружилась голова.
Я сделала шаг назад, оступилась и влезла по лодыжку прямо в грязную лужу. Чудесно. Я закрыла глаза, пытаясь раздышаться и справиться с пьянящей волной обожания.
Зрелище было что надо. Волшебница с золотыми волосами, мерцавшими, как сладкое вино, в изысканном наряде и драгоценностях, ехала в нарядной двухколесной повозке, тоже разукрашенной чем-то блестящим и в завитушках. Разумеется. Тащил повозку молодой человек, высокий и угловатый, однако с жилистыми мускулистыми плечами и руками. Да и как таскать чудовищную, усыпанную каменьями повозку, не имея мускулов?
Почему волшебница не запрягла в повозку лошадь? Чтобы продемонстрировать свое могущество? Чтобы напугать? Я ожидала, что слуга будет напряженно отдуваться, таща такую тяжесть, но его лицо оставалось странно безучастным и неподвижным.
Однако больше всего меня удивило, что толпа при виде волшебницы разразилась почтительными приветствиями, ни одного наглого или грубого слова. Я не один раз услышала «Благослови вас бог!». Дома, в деревне, мы, конечно, сбегались поглазеть на волшебниц, но молча, и уж точно без радостных приветствий — мы ведь знали, что эти дамы с нами делают.
Здесь же все обстояло иначе. Дети смеялись и без страха указывали на волшебницу, мужчины и женщины смотрели на нее и улыбались не только с понятным обожанием, но и с одобрением. Я привыкла видеть, чтобы перед волшебницами преклонялись — но чтобы их любили? Это что-то новенькое.
Сильвестр даже не поднял головы.
— Там одна из ваших, — доложила я.
Он посмотрел в сторону волшебницы и без выражения сказал:
— И верно.
Волшебница тоже его заметила. Его трудно было не заметить. Она натянула вожжи — вожжи? Она надела на слугу лошадиную сбрую? — приказывая рикше остановиться. Я даже слышала, как звякнули браслеты, когда она подняла руку, как затрепетала, заискрилась, прежде чем опасть, ткань, как складки платья отозвались на движение.
Слуга остановился. Обнаженный торс блестел от пота, но лицо оставалось безучастным. Усыпанные драгоценностями вожжи тянулись к столь же богато изукрашенному хомуту; казалось, и то и другое нужно не столько для практического употребления, сколько для вида — и чтобы унизить. Но слуга если и чувствовал себя унизительно, то не подавал вида. В его глазах не было ничего живого.
Насколько я могла судить, никто в толпе не удивился и не возмутился при виде слуги, как удивились и возмутились бы у меня дома. Он тащил повозку благородной дамы — это еще ничего; но хомут и вожжи? У нас в деревне точно пошли бы разговоры.
Люди, окружавшие нас, почтительно расступились, бормоча молитвы и благословения, и разошлись по делам. Я, однако, неплохо знала людскую натуру и понимала, что они не оставили нас своим вниманием — просто отвернулись и сделали вид, что заняты покупками.
— Здравствуй, Сильвестр, — сказала волшебница.
Ее глаза скользнули по мне и слегка расширились. Я стояла лицом к лицу с волшебницей, ближе, чем когда-нибудь.
Слово «ослеплена» и близко не передавало моих чувств. Мне казалось, что я смотрю в голубое сердце огня или пробую специи, от которых пылал весь рот. Совершенство ее лица поразило меня; симметрия разъяла на части.
И неважно, кто мог скрываться за этим лицом; может быть, там, внутри, таилась самая злонамеренная, самая жадная, самая дрянная душонка; все это было совершенно неважно. Я бы все равно преклонялась перед ней. Как и прочие люди.
— Здравствуй, Кларисса, — сказал Сильвестр. Разумеется, ее должны звать Клариссой.
— Не часто я вижу тебя на рынке. — В хрустальном голосе волшебницы послышалось осуждение. — Хорошо, что ты иногда выбираешься на люди.
Я украдкой взглянула на волшебника: он явно не был в восторге от необходимости «выбираться на люди».
— Мне понадобились кое-какие травы, — сухо объяснил Сильвестр.
— Ты продал заклинание? Прекрасно! — с довольным видом проговорила Кларисса, отчего волшебник раскалился еще сильнее.
— Иди, — велел он мне.
Куда идти? Тут я сообразила, что они, конечно, хотели переговорить наедине, и залилась краской. Волшебник хотел отделаться от меня, служанки.
Стараясь унять сердечную боль, я пошла прочь, притворяясь, что мне все равно, куда идти. Заколдованная часть меня ощутила, как от ревности свело нутро, хотя Сильвестр, кажется, не особенно обрадовался встрече с волшебницей.
С другой стороны, мне дали возможность найти кого-нибудь, кто объяснит мне, где искать мое сердце. Абы к кому я обращаться не стану.
Побродив по рынку и поразмышляв, как и с кем начать этот разговор, я наконец увидела табличку, на которую наткнулась, когда только-только приехала: «Здесь Читают и Пишут Письма». За столом с табличкой сидел мужчина в очках.
Я направилась к нему, смутно соображая, что человек, имеющий дело с чернилами и бумагой, наверняка знает куда больше первого встречного. И тут поняла — ну почему это
