Добрые духи - Б. К. Борисон

— Я серьёзно, Саша.

Она кладёт тряпку и поворачивается ко мне всем корпусом, глядя поверх толстых стёкол. Ногти у неё сегодня ярко-фиолетовые с блёстками, искрятся, когда она поправляет оправу.

— Да, вижу, — говорит она. Хмурится и снова берётся за нож, задумчиво. — Может, это вообще не выбор? Я не представляю, что кто-то добровольно выбрал бы это вместо, ну, не знаю, золотого поля с бесконечным закатом, — она поджимает губы, размышляя. — Чуррос без ограничений. Начос, которые не размокают в сальсе. О! Бесконечные бранчи, на которые не нужно бронировать столик.

Выбор. Мозг цепляется за это слово, пока Саша продолжает вслух перечислять удобства в её версии загробного мира, в основном связанные с едой. Разве Нолан не говорил, что ожидал чего-то другого? Чего-то лучшего?

Может, у него не было выбора. Он сказал, что привязан ко мне на праздничный сезон, но, возможно, он привязан и к этому месту. Застрял, пока не сделает то, что должен.

Пока я не отработаю свои предполагаемые грехи.

Я хмурюсь, глядя на набор столового серебра.

— Мама была уверена, что в нашей кухонной кладовке живёт призрак, — продолжает Саша. — Она говорила, что у него осталось незаконченное дело с рецептом хлеба, который он никак не мог довести до идеала, и поэтому он всё время рассыпает по полу муку, — она косится на меня. — Но она не знала, что муку рассыпала моя сестра. У Елены была одержимость леденцами на самой верхней полке, а мешок с мукой был лучшей заменой табуретке.

— От Елены я не ожидала бы ничего другого. Как и от твоей мамы, — смеюсь я.

Там, где мои родители жеманны и до занудства правильны, мамы Саши — открытые и лёгкие, как ветер. Они заглядывают каждые пару недель с партией свежего органического печенья и умиляются нашим новым находкам. Саша в такие моменты всегда смертельно смущена, а я — смертельно завидую. Я бы многое отдала за то, чтобы меня любили так громко и сильно.

— У мамы был мощный период «шестого чувства». Она была уверена, что любое шевеление — чьи-то незавершённые дела.

Она заканчивает с ножом и откладывает его. Берёт следующий.

— Может, в этом и ответ. Незавершённые дела.

— Хм. Возможно.

Нолан никак не вписывается в мои стереотипы о призраках. Не похоже, что им движет злость или злоба. Особенного энтузиазма или пыла в его роли тоже не наблюдается. Как и в его магии. Да и вообще… ни в чём. Такое ощущение, что он просто существует. Плывёт по течению.

Входная дверь магазина скрипит. Я автоматически вскидываю голову, но в проёме никого. Через секунду мимо пролетает рыжее размытое пятно.

Плечи расслабляются. Я не видела Оливера с тех пор, как она притащила мне на крыльцо письмо. Уже начинала волноваться.

— Эта кошка — катастрофа, — фыркает Саша.

— Тсс. Она милая.

— Она тобой вертит ради лакомств. А ты ещё и достаточно добра, чтобы каждый раз вестись, — она тянется к банке с полиролью и хмурится. — Полироль закончилась. Схожу, принесу ещё из подсобки.

— Нет уж, — останавливаю я. — Я сама.

Мне не нужна ещё одно Сашино «пропала на полдня». В прошлый раз, когда я проверила, она уже повесила в своём читальном уголке гирлянду. Удивительно, что она вообще оттуда выходит.

— Я сейчас, — говорю я.

Хватаю пустую банку и ухожу к подсобке.

Незавершённые дела. Может, он здесь из-за этого? Он говорил, что умер молодым, что никогда не ожидал стать призраком, значит, возможно… возможно, ему нужно что-то, чтобы двигаться дальше.

Какой-то предмет? Что-то из моего магазина. Может, мои плохие решения — лишь часть причины, по которой он здесь. Может, я смогу искупить прошлые проступки, если помогу ему. Помогу разобраться с его незавершёнными делами — какими бы они ни были.

Может, это и есть мой путь вперёд.

Оливер вьётся у меня под ногами, пока я иду вглубь магазина, выгибает спину и тычется головой в мой ботинок, пока я вслепую ищу выключатель в кладовой. Она мяукает в ответ на внезапную вспышку света, маленькая мордочка задрана ко мне.

— Прости, малышка. Сегодня без лакомств.

Я наклоняюсь, чтобы почесать её по голове, но пальцы покрыты полиролью. Оливер шипит и удирает, едва я прилипаю и тяну её мягкую шерсть, по пути сшибая маленькую статуэтку русалки. Я вздыхаю и пытаюсь стереть с пальцев эту смесь шерсти и полироли об юбку.

Лампочка под потолком кладовки мигает пару раз и перегорает с тихим щелчком, погружая комнату во тьму.

— Ну конечно, — бурчу я, шаря по полкам в поисках нужной коробки. — Может, мне повезёт, и Кровавая Мэри тоже решит, что привязана ко мне на праздники.

— Сомневаюсь, — отзывается голос прямо у уха. Море и специи. Кофе и гвоздика. — Мэри не то чтобы душа компании, да и праздники она ненавидит.

Рука дёргается, и коробка с полиролью летит на пол. Банки стучат о доски так часто, словно по стеклу барабанит дождь, пока сердце отчаянно пытается выскочить из груди.

Нолан стоит у меня за спиной, руки в карманах. В темноте он почти сплошная тень, но этот низкий смешок я теперь узнаю в любом месте.

— Привет, Гарриет.

Я бью его по плечу. Плевать на полироль и кошачью шерсть, он заслужил.

— Мы вроде говорили, что ты не будешь меня пугать!

Он пожимает плечами и чуть отходит, наклоняясь, чтобы собрать банки, которые всё ещё катаются по полу.

— Не смог удержаться, — говорит он. — И ты думала так громко, что всё равно бы меня не услышала.

— Ну, так хоть попытайся в следующий раз, — бурчу я.

Он тянется за банкой, которая закатилась за мою ногу, и его предплечье скользит по моей икре. Кожа покрывается мурашками.

— Где ты был?

Нолан выпрямляется, прижимая банку к груди. Быстро оглядывает полку и ставит её на место, оставляя ладонь на стойке, будто ему нужна опора. Внутренняя сторона его бицепса в каких-то сантиметрах от моего лица.

— Я был поблизости, — уклончиво отвечает он.

— Поблизости.

— Ага.

Слово у него выходит с коротким хлопком.

— Прошло пять дней, — я запинаюсь, ощущая, как смущение вспыхивает внутри, как солнечная вспышка. — Не то чтобы я… не то чтобы я вела отсчёт.

К счастью, Нолан, похоже, промах не замечает. Свободной рукой он чешет щетину, проводя ладонью по челюсти.

— Прошу прощения. У меня тут был… — он делает паузу, — небольшой инцидент.

Он говорит «инцидент», будто «я в переулке избавился от тела, а потом поглотил душу, чтобы продлить своё