Там, где крадут сердца - Андреа Имз

— Это моей сестры.

Волшебницы? Я, к стыду своему, очень обрадовалась, что это не спальня любовницы.

— Она живет здесь?

— Жила. — По лицу волшебника скользнула непонятная тень.

— Вот как.

Я ожидала, что он велит мне не совать нос куда не следует, но волшебник, молча посмотрев на меня, резко повернулся и пошел прочь. Волосы колыхнулись и снова опустились ему на плечи.

Это продолжалось следующие несколько дней. Мы с волшебником едва разговаривали друг с другом. Когда приходило время завтракать, обедать или ужинать, я входила к нему, сообщала, что на подносе, и уходила. Однако черед пару дней волшебник уже стал заказывать блюда или капризно объявлял, что не любит капусту или мидий.

Мне было абсолютно все равно. Дом обеспечивал меня всем необходимым, и являвшиеся мне продукты казались вполне настоящими. Однако я спрашивала себя, не похожа ли вся эта провизия на мышей, которых Дом творил, чтобы позабавить Корнелия — убедительная, но не такая питательная, как то, что растет на грядке.

Настоящая это была еда или нет, но Корнелий отъелся на моей стряпне. Тарелки больше не громоздились в тронном зале, и пахло там теперь мылом, а не тухлым мясом, что определенно пошло всем на пользу.

С каким наслаждением я отскребала тронный зал начисто в первый раз, видя, как исчезают пятна. Волшебник молча грыз ногти и наблюдал, как я работаю; ни чар, ни заклинаний, призванных ускорить процесс, он не сотворил.

Дорогу я в основном запомнила — если Дом вел себя хорошо и не менял комнаты местами; я привыкла спать в огромной кровати, завернувшись в черное одеяло.

Дом никак не хотел оставить в покое мою одежду, которая день ото дня становилась все богаче и обрастала все новыми изящными прибавлениями; но когда вырез лифа снова стал углубляться, мне пришлось сказать Дому пару слов. Мы сошлись на том, что вырез будет обнажать больше кожи, чем я привыкла, но не опустится настолько, чтобы привести меня в смущение.

Первые дни были… Я бы не сказала, что они обрели какую-то форму, потому что время здесь, в этом непонятном месте, вело себя иначе: то растягивалось, как резина, то снова резко сжималось и закручивалось, сбивая меня с толку и приводя в недоумение, но из этого тумана проступали повседневные дела.

Не могу сказать, сколько прошло дней: живя в Доме, я не видела дневного света — только странный, бесцветный свет, источаемый Домом. Но я знала, что единственный способ следить за ходом времени — это регулярные завтраки, обеды и ужины. Завтрак, обед, ужин, завтрак, обед, ужин, а между ними — чашка чая или кофе.

Когда я жила дома с Па, мы то и дело то кипятили воду, чтобы выпить горячего, то пили это самое горячее, то мыли кружки, готовя их к следующему чаепитию, и я не видела причин отказываться от этой привычки потому только, что теперь жила в доме пороскошнее и в моем распоряжении были чашки пофасонистее.

У волшебника подскочили брови, когда я в первый раз принесла ему чай, но когда я через пару часов вернулась со следующей чашкой, предыдущая была уже пуста, так что он не жаловался.

Не жаловался волшебник и на печенье и кексы, которые я пекла к чаю, — они тоже исчезали довольно быстро.

Я обнаружила, что волшебник сладкоежка: сахарница, которую я приносила к чаю или кофе, оказывалась наполовину пустой, когда я приходила забрать посуду. Потом она, конечно, наполнялась сама.

Говорили мы мало, от случая к случаю. Волшебник отпускал замечания насчет еды, а мне удавалось отвечать. У меня не подкашивались ноги, я удерживалась от признаний в своей неумирающей любви, так что, вопреки заклятию, держалась довольно стойко.

Я и правда хорошо держалась, если не считать ночных рыданий в подушку, когда я тосковала по волшебнику или вспоминала Па. Но я хоть не оглашала своими вздохами весь Дом, как увядающий цветок.

Если честно, меня саму впечатляло, как я держусь: не страдаю по волшебнику самым жалким образом, а приношу посильную пользу, пусть даже вся моя польза сводится к стряпне и попыткам уследить, чтобы волшебник не похоронил себя в склепе из тарелок с засохшими объедками.

Не знаю, где он проводил ночи. Уж точно не со мной. Должна признаться, что, стоя на пороге его дома, я ожидала (или боялась, или надеялась) чего-то более непристойного, чем стряпня и уборка, но в моей спальне ночь за ночью воцарялись тишина и спокойствие, если не считать сопящего Корнелия.

Но все равно в конце каждого дня я забиралась в постель со смесью страха и предвкушения, отчасти надеясь и отчасти боясь, что он придет.

Меня это немного удивляло. Когда волшебные делатели забирали кого-нибудь, мне казалось, что они вольны обладать этими людьми — их душами и телами, — сколько им заблагорассудится. Ведь наверняка даже у волшебных делателей бывают… потребности? Я, разумеется, не ждала, что волшебник швырнет меня на шелковые простыни и набросится на меня, едва я возникну на пороге его дома. Хотя будь у меня другая внешность, то и ожидания у меня были бы другими. Но я все-таки была женщиной, и женщиной зачарованной и оттого полностью преданной ему.

Конечно, я бы ему все позволила. Мне хотелось позволить ему все что угодно. В том-то и состоял весь ужас заклятия. Но волшебник бездействовал, и разочарование смешивалось в моей душе с облегчением.

Может быть, он тайком пускал к себе любовниц, а может, у него имелись какие-нибудь волшебные способы удовлетвориться — более затейливые и доставляющие куда большее наслаждение, чем наш обычный, потно-человеческий.

Конечно, я, лежа под толстым черным одеялом, уделяла время и собственным потребностям, которые никуда не делись. В такие минуты я представляла себе его лицо, не видя в этом ничего странного: он сам виноват, что завлек меня в свои сети.

Я так и не набрела ни на что похожее на хозяйскую спальню и, так как Дом не хотел мне ее показывать, сочла, что мне и не нужно знать, где она находится.

Если бы мне, например, нужно было сменить постельное белье в спальне волшебника, Дом буквально втолкнул бы меня в нужную дверь. Но пока мне требовалось менять лишь собственные простыни, и я стирала их по мере необходимости в корыте у кухонного очага.

Странная это была жизнь, и я до странного быстро привыкла к ней, таская тарелки из кухни в тронный зал и обратно, намыливая, а потом расставляя их в блестящей черной кладовой.

Конечно, я не перестала искать свое сердце. Мне открывались все новые и новые комнаты, словно Дом потягивался после долгого сна. Я обыскивала их сверху донизу, но большинство были пусты, а остальные оказывались набиты черной мебелью в черных тканевых чехлах.

Я видела только те комнаты, которые Дом решил мне показать. Может, он показывал мне ровно столько новых помещений, сколько надо, чтобы создать у меня иллюзию прогресса? Так маленького ребенка занимают карандашом и бумагой, чтобы отвлечь его.

Время от времени я упирала руки в бока и спорила с Домом:

— Ну давай. Где? Где он их держит?

Дом раздувал пламя в очаге или заставлял чайник свистеть, пытаясь заслужить мое расположение. Или отвлечь меня.

— Ты знаешь, где они. Ты все здесь знаешь.

У Дома не было ни лица, ни тела, чтобы принять покаянный вид, но все же ему это как-то удавалось.

Однажды вечером я приготовила волшебнику мясной хлеб по знаменитому папиному рецепту. Я вложила в этот ужин всю свою тоску по Па, работая в этой до безобразия хорошо