Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
— Вы сами изволили начать это… кулинарное восстание. Вы сами и понесёте последствия.
Сердце Элис заколотилось, когда она подходила к двери кабинета графа. Она постучала. Из-за двери не последовало ответа, но она почувствовала, что он там. И он знает, что это она.
— Войдите, — раздался наконец его голос, ровный и безразличный.
Она вошла, держа поднос перед собой, как щит. Кабинет был, как всегда, погружён в полумрак, лишь камин и одна лампа на столе отбрасывали жёлтые круги света. Граф сидел за столом, уставившись в какие-то бумаги. Он не поднял на неё взгляд.
— Ваш кофе, сэр, — сказала Элис, ставя поднос на край стола.
— Оставьте и идите, — отрезал он.
— Здесь ещё… кое-что. На пробу.
Теперь он поднял голову. Его янтарные глаза, холодные и оценивающие, перешли с её лица на поднос. Они задержались на овсяных лепёшках, затем на булочках. Его брови чуть приподнялись.
— Что это за… экспонаты кулинарного безумия?
— Овсяные лепёшки и булочки с мёдом, — чётко ответила Элис. — Анти-унылые. По моим наблюдениям, ваш обычный рацион обладает выраженным депрессивным эффектом.
В кабинете повисла тишина, натянутая, как струна. Граф откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.
— Ваши наблюдения, мисс Хоторн, столь же ценны, как наблюдения муравья за падающей горной породой. Вы считаете, что моё душевное состояние зависит от… овсянки?
— Я считаю, что от чёрного кофе и сухарей душевным состоянием скоро станет желание съесть собственный сапог, — выпалила Элис, и тут же испугалась собственной дерзости.
Но граф не взорвался. Он, казалось, даже размышлял над её словами. Потом он медленно потянулся к подносу. Его пальцы — длинные, бледные — нависли над тарелкой с лепёшками, затем переместились к булочкам. Он выбрал одну, самую маленькую, золотистую, с каплей мёда, поблёскивавшей, как рубин.
Он поднёс её к лицу, понюхал. Его ноздри слегка дрогнули. Потом он отломил крошечный кусочек, положил в рот. Жевал медленно, с закрытыми глазами, как дегустатор, пробующий редкое вино. Его лицо было непроницаемо.
Элис замерла, затаив дыхание.
Он проглотил. Открыл глаза. Взгляд его был направлен куда-то в пространство за её спиной.
— Сносно, — произнёс он наконец, тем же тоном, каким констатировал бы, что сегодня на улице пасмурно.
Но затем его рука снова потянулась к блюдцу. Он взял вторую булочку. Съел её быстрее, почти незаметно. Потом третью. Он делал это с видом человека, выполняющего неприятную, но необходимую работу. Но он ел.
Овсяную лепёшку он игнорировал. Видимо, она была для него слишком явным, слишком грубым вторжением. Булочки же были маленькими, почти невинными. Их можно было съесть, не теряя лица.
Он доел последнюю булочку на блюдце и выпил глоток кофе. Потом его взгляд упал на пустое блюдце, затем поднялся на Элис.
— И это всё? — спросил он.
— Всё… что? — не поняла она.
— Булочки. Это всё, что вы испекли?
Элис, ошеломлённая, кивнула.
— Да, сэр. На этом противне.
Граф вздохнул, как человек, которого вынуждают к нелепой просьбе.
— В следующий раз, — произнёс он, отводя взгляд к окну, как будто слова адресовал шторме, — пеките больше. Весь противень. Эта… порция была явно недостаточной для полноценной инспекции. Я не могу вынести обоснованное суждение на основе столь скудного образца. Это ненаучно.
И, повернувшись к бумагам, он дал понять, что аудиенция окончена.
Элис, едва сдерживая улыбку, подхватила поднос и вышла. За дверью она прислонилась к стене, чувствуя, как её колени дрожат от смеха и облегчения. Он потребовал весь противень! Под маской высокомерного недовольства он просто попросил добавки.
Вернувшись на кухню, Элис обнаружила, что овсяные лепёшки исчезли. На столе лежала пустая тарелка, вымытая до блеска. Людвиг стоял у раковины и с необычайной тщательностью вытирал уже сухую сковороду.
— Мастер… оценил ваше предложение? — спросил он, не глядя на неё.
— Потребовал весь противень в следующий раз, — с торжеством сообщила Элис.
Людвиг кивнул, как будто это было вполне ожидаемо.
— Значит, сносные булочки. Что касается лепёшек… они были приемлемы. В качестве одноразового эксперимента.
Но Элис видела, что тарелка была чистой. И Людвиг не стал отнекиваться. Это была маленькая победа. На двух фронтах.
В тот день работа шла легче. Убирая очередную комнату, Элис уже планировала следующее кулинарное наступление. Нельзя было давить. Нужны были малые, но регулярные уступки со стороны графа. Если булочки с мёдом прошли, может, попробовать что-то с яблоками? Если она найдёт в саду хоть какие-то дикие яблоки… Или суп. Простой овощной суп. Что-то жидкое, тёплое, что нельзя съесть незаметно, но что могло бы согреть изнутри.
Она думала о нём. Не как о загадочном проклятом графе, а как о человеке, который десять лет (или сто?) ел сухари и пил чёрный кофе. О человеке, чьи вкусовые рецепторы, вероятно, атрофировались, а желудок сжался до размеров грецкого ореха. Её миссия из абстрактного «расколдовать» превращалась во что-то более конкретное и земное: накормить. Отогреть. Шаг за шагом, булочка за булочкой.
Вечером, когда Элис вернулась в свою комнату, она обнаружила на комоде неожиданный предмет. Не поднос с ужином, а небольшую, старую книгу в кожаном переплёте, потёртом по краям. На ней не было названия. Она открыла её. Это была кулинарная книга. Рукописная. Чей-то аккуратный, изящный почерк выводил рецепты: «Похлёбка охотничья с лесными кореньями», «Пирог с ревенем и имбирём», «Пряники тёмные на патоке». На полях были пометки: «Людвигу не нравится имбирь», «Для Адриана — вдвое меньше сахара», «Элиза обожает эти пряники».
Сердце Элис замерло. Элиза. Сестра. Книга была семейной. Старой. Очень старой. Кто-то оставил её здесь. Для неё.
Она перелистала страницы. На одном из рецептов, «Булочки с корицей на закваске», чья-то рука, более поздняя, уверенная и чуть резкая, вывела на полях: «Слишком сладко. Но аромат приемлем».
Это был его почерк. Она видела его в списке правил. Он оставил ей эту книгу. Без единого слова. Без объяснений. Это был ответ. Молчаливый, завуалированный, но ответ. Он не просто принял её булочки. Он дал ей инструмент. Разрешение. Больше того — он поделился с ней кусочком своего прошлого, своей семьи.
Она прижала книгу к груди, чувствуя, как по щекам катятся тёплые, необъяснимые слёзы. Это была не победа. Это было начало диалога. Молчаливого, странного, но диалога. Он не говорил «спасибо». Он не говорил «мне понравилось». Он просто оставил дверь приоткрытой.
Теперь она знала, что будет готовить завтра. Не просто булочки. Что-то из этой книги. Что-то, что когда-то готовили в этом доме для живых людей. Что-то, что пахло не просто едой, а памятью.
