Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
Как и предсказал портрет, поздно вечером Адриан фон Лер вошёл в Красную гостиную. Он не зажигал свет. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое узкое окно, выхватывал из темноты полосы позолоты и бледные лица предков.
Он остановился перед своим юношеским портретом. Долго смотрел. Его собственное лицо в лунном свете было непроницаемой маской. Но пальцы, сжатые за спиной, были белы от напряжения.
— Ну что, — произнёс он наконец тихо, голосом, лишённым всякой интонации, обращаясь к картине. — Насмотрелась? Наслушалась? Наполнила голову романтическими глупостями о загубленном юноше?
На портрете юноша молчал. Адриан знал, что этот отголосок прошлого не может отвечать ему так, как отвечал ей. Это была не полноценная душа, а тень, эхо. Но сегодня в этом эхе чувствовалось что-то новое. Ожидание. Печаль. И упрёк.
— Она пахнет жизнью, — прошептал он, больше самому себе. — Настоящей, грубой, глупой, навязчивой жизнью. И она лезет, куда не следует. Слышит то, чего не должна. Делает то, что запрещено.
Он сделал шаг ближе, почти вплотную к холсту.
— И что мне с ней делать? — вопрос повис в воздухе, безответный. — Прогнать? Она уйдёт, и снова будет тишина. Оставит после себя запах корицы и… этот чёртов смех. Он будет преследовать меня. Или оставить? И смотреть, как она медленно угасает здесь, как все? Как её любопытство превратится в страх, страх — в отвращение, а отвращение — в бегство через окно, как того управляющего?
Он отвернулся от портрета и стал бродить по галерее, его тёмный халат сливался с тенями.
— Она говорила с тобой. О чём? — спросил он, останавливаясь перед портретом сестры — милой девушки с каштановыми локонами и грустными глазами. Портрет молчал. Сестра никогда не «говорила». Её образ был тих, как могила. — Она спрашивала о Западном крыле. Чувствую. Все спрашивают о нём, рано или поздно. Она хочет спасти. Все они хотят спасти. Но нельзя спасти то, что давно приговорено. Особенно если приговор вынес ты сам.
Он вышел из гостиной, закрыв дверь с тихим щелчком. В коридоре он остановился, прислушиваясь к тишине дома. И ему показалось, что где-то далеко, в глубине, под лепниной и камнем, вздохнуло что-то большое и печальное. Особая Тоска откликнулась на его настроение.
А в своей комнате Элис, уже в постели, прислушивалась не к голосам в голове, а к обычным ночным звукам дома. И ей казалось, что где-то за стеной прошел тяжёлый, бесшумный шаг. Или это было биение её собственного сердца, полного новых вопросов и странной, необъяснимой нежности к тому, кто продал свою тень и теперь стоял в темноте, разговаривая с призраком самого себя на стене.
Глава 7
На следующее утро Вальдграф казался немного менее надменным. Словно гигантский каменный зверь, он вылизывал шерсть после вчерашней бури разговоров с портретами, но в уголках его каменной пасти застряли крошки чего-то тёплого и домашнего. Элис проснулась не с чувством подавленности, а с чёткой целью: она объявляла войну чёрному кофе и сухарям.
Это было не просто желание накормить. Это был стратегический ход. Если портреты хранили воспоминания, а граф разговаривал со своим прошлым, значит, пища могла быть не просто топливом, а ключом. Ключом к памяти, к ощущениям, к чему-то человеческому, что, как утверждал портрет юного Адриана, ещё не было полностью утрачено.
На кухне её ждало обычное унылое зрелище, но сегодня она смотрела на него глазами полководца, оценивающего поле боя. Печь, полки с припасами, скромный запас дров. Она составила план. Не просто булочки. Что-то более существенное. Завтрак, который невозможно проигнорировать.
Сначала — разведка. Она обыскала кладовую. Мука, овсянка, соль, горшок с засахаренным мёдом (вероятно, забытый там при предыдущем управляющем), несколько луковиц, картофель, начинающий прорастать, и… чудо! В дальнем углу, в керамической крынке под тряпичной крышкой, она нашла масло. Настоящее, коровье, слегка прогорклое на краях, но в целом пригодное. Это была находка ценнее золота.
План «Анти-унылый завтрак» состоял из двух частей:
1. Основной удар: Овсяные лепёшки на сковороде. Не просто овсянка, а смесь овсяных хлопьев, щепотки соли, капли мёда и растопленного масла. Обжаренные до золотистой корочки.
2. Психологическая поддержка: Усовершенствованные булочки. Те же, что и в воскресенье, но меньше размером, чтобы их можно было есть почти не замечая, как семечки. И с новым секретным оружием — капелькой того же мёда в тесто и сверху, после выпечки.
Работа закипела. Запах растопленного масла и подрумянивающейся овсянки постепенно вытеснил с кухни запах сырости и старости. Элис, помешивая тесто, представляла себе лицо графа. Его брезгливое выражение, холодный взгляд. Сможет ли запах тёплой, простой еды пробиться сквозь эту броню?
Когда лепёшки были готовы (они вышли плотными, золотисто-коричневыми, пахнущими орехом и теплом), а булочки ещё румянились в печи, появился Людвиг. Он вошёл, как всегда, бесшумно, но его нос, казалось, дрогнул от непривычного аромата.
— Мастер ожидает свой утренний кофе, — произнёс он, но его взгляд скользнул по сковороде с лепёшками.
— Кофе будет готов, — уверенно сказала Элис. — А это… дополнение. Для укрепления сил. Вы же не хотите, чтобы мастер падал в обморок от истощения посреди диктовки новых правил?
Людвиг посмотрел на неё так, будто она предложила подать графу отравленную шпагу на завтрак.
— Мастер десятилетиями питается кофе и сухарями. Его система не приемлет… нововведений.
— Система, может, и не приемлет, а желудок, быть может, обрадуется, — парировала Элис, снимая с огня сковороду. — Попробуйте хоть сами. Одна лепёшка.
Она протянула ему одну, ещё дымящуюся, на деревянной лопатке. Людвиг отшатнулся, как от гадюки. Но через секунду его рука, будто против воли, потянулась. Он взял лепёшку кончиками пальцев, осторожно отломил крошечный кусочек, положил в рот. Его лицо, обычно неподвижное, совершило сложную гримасу: сначала недоумение, затем лёгкое отвращение к непривычной текстуре, потом… задумчивость. Он медленно прожевал.
— Сносно, — пробормотал он, точь-в-точь как граф в воскресенье. — Но совершенно излишне.
Однако лепёшку он доел.
Элис составила поднос с тщательностью ювелира. Фарфоровая чашка с густым чёрным кофе (сварила его крепким, как смола, каким, она была уверена, он предпочитал). Маленькая вазочка с тем же мёдом — на случай, если захочет подсластить (сомнительно). На отдельной тарелке — две овсяные лепёшки, аккуратно сложенные треугольником. И рядом, на маленьком блюдце, горка мини-булочек, ещё тёплых, с янтарной каплей мёда на макушке каждого.
Людвиг, всё ещё
