Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
Но «открытый дом» был его тайной гордостью. Потому что «шум» означал жизнь. Иногда в Вальграф приезжали гости. Не светские бездельники вроде барона (того, кстати, осудили за покушение на грабёж и попытку поджога, и его земли отошли… в казну, к его неописуемой ярости). А другие: местный пастор, интересовавшийся историей библиотеки; врач из города, с которым Адриан мог подискутировать о достижениях современной медицины; даже несколько учёных-историков, получивших разрешение изучить архивы. И каждого Людвиг встречал с ледяной вежливостью, но обязательно, в какой-то момент экскурсии, «случайно» проводил мимо витрины со своей коллекцией серебряных подносов.
— А вот этот, — говорил он, указывая на один, со слегка вмятиной, — обладает особой… исторической ценностью. Был использован для отражения одной не вполне адекватной угрозы.
Гости не понимали, о чём он, но кивали, впечатлённые блеском и его таинственным тоном.
Именно такое утро было сегодня. Раннее, весеннее. Солнце только-только тронуло верхушки башен. В доме царила тишина, нарушаемая лишь храпом где-то на кухне старого пса, которого Элис подобрала в лесу и которого Людвиг, к собственному ужасу, тайно подкармливал колбасой.
Адриан проснулся раньше. Он часто просыпался рано теперь — не от кошмаров, а от желания успеть прожить день. Он осторожно выбрался из постели, не будя Элис, накинул халат (не бархатный, а простой, шерстяной, очень тёплый) и на цыпочках вышел из спальни — их спальни, в бывшей комнате для гостей, переделанной и наполненной их общими вещами.
Он спустился в холл, прошёл к главному входу и открыл тяжёлую дверь. Холодный, чистый воздух ударил ему в лицо. Он сделал глубокий вдох, как делал это каждое утро, просто чтобы почувствовать, что может. Потом его взгляд упал на землю у самого порога.
Там, в узкой щели между камнем фундамента и гравием дорожки, пробивался первый подснежник. Маленький, хрупкий, белый колокольчик на тонком зелёном стебельке, упрямо тянувшийся к солнцу сквозь холодную землю.
Адриан замер, глядя на него. Год назад это зрелище вызвало бы в нём лишь горькую тоску по невозможному. Сейчас оно наполняло его тихой, беззвучной радостью. Не символом. Просто фактом. Жизнь пробивается. Здесь. У его порога.
Он вернулся в дом, поднялся по лестнице и снова вошёл в спальню. Элис ещё спала, её волосы растрепались по подушке. Он сел на край кровати и мягко коснулся её плеча.
— Элис. Проснись.
Она заворчала что-то невнятное и попыталась закутаться в одеяло.
— Посмотри, что я нашёл.
Она открыла один глаз, потом второй. Увидела его лицо, озарённое непривычным для такого раннего часа оживлением, и села.
— Что случилось?
— Ничего. Всё в порядке. Просто… иди со мной.
Он взял её за руку, помог встать, накинул на её плечи её собственный плед и повёл вниз, к двери. Там он остановился и указал на землю.
— Смотри.
Элис посмотрела на подснежник, потом на него. И улыбнулась той самой, тёплой, «невыносимо земной» улыбкой.
— Первый, — прошептала она.
— Да, — кивнул он. — Прямо здесь.
Они стояли так несколько мгновений, глядя на хрупкий цветок. Потом Адриан обернулся к ней. Его лицо было серьёзным.
— Ты знаешь, самое сложное в свободе?
Она подняла на него глаза.
— Что?
— Выбирать, куда идти, — сказал он тихо. — Каждое утро. Каждую минуту. Мир огромен. У него нет стен. И поначалу это… парализует. Триста лет у меня не было выбора. А теперь он есть всегда. И это одновременно дар и бремя.
Он взял её руку и прижал её ладонь к своей груди, где под тканью халата билось ровное, спокойное сердце.
— Но теперь у меня есть компас, — закончил он, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни тени старого страха. Была лишь уверенность, выстраданная и закалённая. Уверенность не в том, что всё будет хорошо. А в том, что, что бы ни было, они будут вместе.
Элис чувствовала, как комок подступает к горлу. Она прижалась к нему, и он обнял её, притянув к себе. Они стояли так на пороге своего дома, глядя то на подснежник, то вдаль, где лес постепенно просыпался.
— А сейчас, — сказал Адриан, отпуская её, но не выпуская её руки, — наш компас, кажется, указывает на кухню. Я слышу, как Людвиг в сотый раз вздыхает над тем, что кофе «сегодня недостаточно крепкий, чтобы поднять тонус даже у покойника». И чувствую… да, определённо, пахнет корицей. Ты пекла что-то вчера.
— Булочки, — призналась Элис, улыбаясь. — С яблоком. Твои любимые.
— Значит, дела обстоят ещё серьёзнее, чем я думал, — он сделал театрально-озабоченное лицо. — Надо срочно провести инспекцию. А то вдруг они… недопечены. Или, не дай бог, в них недостаточно корицы.
Они повернулись и, обнявшись за талию, пошли по коридору в сторону кухни. Их тени, чёткие и неразрывные, скользили по полу впереди них. Из-за двери доносился аромат свежемолотого кофе, сладкой корицы и тёплого теста — запах дома, запах утра, запах жизни, которая, наконец, началась по-настоящему. И которая, как тот подснежник у порога, обещала быть такой же хрупкой, упрямой и бесконечно прекрасной.
