Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
«Боже, ещё и разговаривает. Нет, милая, я не «говорю». Я мыслю очень громко. А ты, судя по всему, обладаешь определённой… восприимчивостью. Редкостная досада. Обычно здесь только Людвиг топчется, и он мастер игнорировать мыслительный процесс. Приятно познакомиться. Я — Адриан. Тот, что был».
Элис прислонилась к стене, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги. Безумие. Она сходит с ума от одиночества и странностей этого дома. Или… или портреты в Вальдграфе и вправду были не совсем обычными.
— Я Элис, — сказала она вслух, уже не шепотом. — Горничная.
«Знаю. Слышал. Видел. Вернее, чувствовал твоё вторжение. Ты та, что устроила содом в бальном зале и напекла этих… пахнущих вещами. Почти забытыми вещами». В мысленном голосе прозвучала сложная гамма эмоций: любопытство, ностальгия, боль.
— Булочки, — уточнила Элис, понемногу приходя в себя. Страх уступал место тому самому проклятому любопытству. — Вам… не понравился запах?
На портрете юноша, казалось, слегка смягчил выражение лица. Или это была игра света.
«Запах был… назойливым. Он будит воспоминания. А некоторые воспоминания лучше оставлять спящими. Но раз уж ты здесь, можешь сделать что-нибудь с этим кошмарным запахом политуры? Может, просто протри сухой тряпкой? Или, я не знаю, подуй на раму».
Элис, всё ещё не веря происходящему, аккуратно протёрла раму чистой сухой тканью, избегая левой стороны.
«Так-то лучше. Спасибо. Ты, я вижу, не истеричка. Это прогресс».
Очистив портрет молодого Адриана, Элис двинулась дальше. Теперь она прислушивалась. И галерея заговорила. Вернее, в её голове зазвучал хор тихих, мысленных голосов, иногда перекрывающих друг друга, иногда звучащих по отдельности.
«Наконец-то! Я тут уже два века покрываюсь плесенью, а эта швабра в человеческом обличье — Людвиг — лишь вздыхает, глядя на меня» — это была дама в огромном парике и с лицом, напоминавшем обиженную пуму (портрет гласил: «Графиня Изабелла фон Лер, 1721–1789»).
«Молодой человек! Вытереть пыль с эфеса моей шпаги! Невыносимо!» — требовал воинственный предок с усами в пол-лица.
«Она пахнет корицей… как няня из моего детства. Та, что рассказывала сказки…» — печально заметил голосок из маленького портрета мальчика лет пяти.
Элис, сначала ошеломлённая, постепенно начала различать «голоса». Они не были голосами призраков, вселившихся в картины. Это были… отголоски. Впечатанные в краску и холст впечатления, эмоции, черты личности тех, кто позировал. Не полные сознания, а скорее, застрявшие в моменте чувства, самые яркие черты характера, усиленные годами заточения в раме. Они могли «мыслить» лишь в пределах своего изображения и своих забот: пыль, сквозняк, неудачный мазок кисти, который всё портил.
Она научилась отвечать мысленно, не открывая рта. Это получалось удивительно легко, будто какой-то барьер в её сознании рухнул при первом же контакте.
«Я постараюсь, господин генерал, но ваша шпага очень ажурная», — подумала она в сторону воинственного предка.
«Спасибо, дитя моё. Ты добрая. Не то, что тот… нынешний», — вздохнула Изабелла, явно намекая на графа.
«А какую сказку вам рассказывала няня?» — спросила Элис у мальчика.
«Про рыцаря, который искал своё отражение в озере… но озеро было заколдовано, и оно показывало ему только прошлое…» — голосок стал тише и затих, как будто мальчик задремал.
Но самый интересный диалог у неё получился, конечно, с портретом юного Адриана. Он оказался самым «живым» из всех, его мысли были яснее, сложнее, ближе к полноценному сознанию.
«Он сейчас очень зол, да?» — спросила Элис мысленно, полируя соседнюю раму.
«Кто? О, ты про… меня. Вернее, его. Да. Всегда зол. Или делает вид, что зол. Это его броня. И клетка одновременно», — «ответил» портрет.
«Что с ним случилось? Почему он… такой?»
«Ты спрашиваешь не у того Адриана. Я — он, каким был до того, как узнал цену высокомерию и силу настоящего отчаяния. Я помню солнечный свет в саду. Помню, как смеялась сестра. Помню, как пахли яблоки в нашем поместье в долине. Он… он помнит только долгие годы в этих стенах. И сделку. И её последствия».
«Сделку? С кем? С ведьмой?»
Портрет «замолчал». На холсте юноша словно потускнел, его взгляд стал отстранённым.
«Не спрашивай об этом. Не сейчас. Он и так чувствует, что ты копаешь. Он ненавидит, когда копают. Особенно в его прошлом. Особенно те, кто пахнет корицей и… надеждой».
«А Западное крыло? Что там?»
Мысленный голос прозвучал резко, почти испуганно:
«Не ходи туда. Даже не думай. То, что там… это не для таких, как ты. Это для него. Его крест. Его памятник. И его самая большая рана, которая никогда не затянется. Теперь, пожалуйста, иди. Мне нужно… вспоминать сад. Пока ещё могу».
К концу дня Элис была морально истощена. Вести десяток параллельных мысленных разговоров, пытаясь запомнить предпочтения каждого портрета («Не трогай мое родимое пятно, оно мне нравится!» — капризничала одна дама), оказалось тяжелее физической работы. Но она узнала невероятно много.
Она узнала, что графиня Изабелла терпеть не могла свою невестку и считала, что та отравила её любимого кота. Что генерал проиграл решающее сражение из-за того, что его парик нахлобучился на глаза в самый ответственный момент (и винил в этом, конечно, портретиста). Что маленький мальчик — дядя того самого Адриана — умер от лихорадки, и его последней мыслью была та самая сказка про рыцаря.
И она узнала о нём. Осколки, которые складывались в картину. Адриан-юноша был умён, начитан, увлекался музыкой и астрономией. У него была младшая сестра, которую он обожал. Он мечтал путешествовать. И он был безмерно горд. Гордость и стала его погибелью.
Когда она собрала свои вещи и направилась к выходу, в её голове прозвучал хор прощальных мыслей:
«Заходи ещё, милочка! Принеси чего-нибудь поинтереснее этой вонючей политуры!» (Изабелла)
«Следи за осанкой! Ходи, как будто носишь невидимый парик!» (Генерал)
«Привет няне… если увидишь её…» (мальчик)
И последним — тихий, печальный голос юного Адриана:
«Он придёт сюда сегодня вечером. Смотреть на меня. Он всегда приходит после того, как в доме появляется что-то новое. Что-то живое. Будь осторожна. Он не монстр. Он просто… очень одинокий человек, который забыл, как быть человеком. И это хуже».
Элис вышла из Красной гостиной, закрыв за собой дверь. В коридоре было темно и тихо. Обычная тишина, без мысленных голосов. Она чувствовала себя так, будто только что вышла из шумного, эксцентричного, но откровенного собрания. У неё кружилась голова.
Она направилась в свою комнату, но по пути сделала крюк, пройдя мимо двери в библиотеку. Дверь была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет огня в камине. И стояла тишина, но
