Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
Он не мог сказать ей слова. Слова были опасны. Они могли быть неправильно истолкованы. Они могли дать надежду. Ей или… ему самому. Но книга… книга была нейтральным объектом. Историческим артефактом. Пусть изучает, если ей так интересна старая кулинария. Никакого подтекста.
Он глубоко вздохнул, и этот вздох перешёл в тихий, почти неслышный стон. Особая Тоска в Западном крыле, казалось, вторила ему, посылая через камень дома слабую, дрожащую вибрацию. Он продал свою тень, чтобы спасти то, что было дороже. Но что толку, если даже запах булочки с мёдом может ранить сильнее, чем любое воспоминание о той сделке?
Глава 8
Кулинарная книга, оставленная на комоде, стала для Элис не просто сборником рецептов, а священным текстом, ключом к шифру прошлого. Она изучала её при свете свечи, вглядываясь в выцветшие чернила. Пометки на полях рассказывали целые истории: «Адриан съел целую тарелку, но теперь утверждает, что не любит шпинат» (детская приписка матери), «Для бала в честь совершеннолетия — удвоить порцию трюфелей» (деловитый почерк управляющего), «Не использовать мускатный орех, у Элизы от него мигрень» (забота старшего брата).
«Элиза». Имя возникало снова и снова, и с каждым разом в душе Элис зарождалась нежная, щемящая жалость. Девочка, любившая пряники, с мигренями и, судя по одному рецепту «лечебного лимонада от кашля», не слишком крепким здоровьем.
Вдохновлённая, Элис решила начать с малого. С «пряников тёмных на патоке», которые Элиза обожала. Проблема была в патоке. В кладовой её не оказалось. Пришлось импровизировать: растопленный мёд, щепотка корицы и гвоздики, тёмная ржаная мука. Запах, плывший с кухни, был уже другим — не просто сладким, а глубоким, пряным, с горьковатой ноткой.
Людвиг, появившись как тень, понюхал воздух с выражением человека, вспоминающего давний, не совсем приятный сон.
— Пряники, — констатировал он. — Мастер… терпеть не может изюм в пряниках.
— Здесь нет изюма, — сказала Элис, вынимая из печи первый противень с тёмно-золотистыми, ароматными плитками.
— Тогда, возможно, они вызовут лишь умеренное отвращение, — заключил Людвиг, но взял один пряник, ещё горячий, и удалился, строго разломив его пополам, будто проверяя начинку.
Пряники граф принял так же, как булочки — молча, с видом учёного, проводящего эксперимент над неизвестным веществом. Он съел один, медленно, запил кофе, и ничего не сказал. Но в тот день Элис заметила странность: когда она принесла вечерний чай (уже просто чай, без серого варева), поднос с утренними пряниками был пуст. Все три штуки.
Молчаливое одобрение было сильнее любой похвалы. Дом постепенно, почти незаметно, начинал меняться. Не в облике — пыль и тень по-прежнему царствовали в большинстве залов, — но в атмосфере. Возникали новые запахи. Порой доносились неожиданные звуки: скрип половицы не в обычном месте, тихий шорох за стеной, будто кто-то двигал мебель в комнате, которая десятилетиями стояла нетронутой. Самые смелые пауки, видимо, решили, что апокалипсис с шваброй не повторится, и начали плести новые сети, но уже не такие монументальные.
Музыка вернулась через три ночи после пряников. Элис уже засыпала, убаюканная монотонным завыванием ветра в трубах, когда первые ноты просочились сквозь каменную толщу стен.
На этот раз это была не печальная, а скорее… яростная мелодия. Бурная, полная диссонансов и резких, отчаянных пассажей. Она не лилась, а рвалась, билась о стены, как птица, попавшая в западню. Элис встала с кровати, накинула платок на плечи и вышла в коридор. Ночной Вальдграф был иным существом: тени сгущались, становясь почти осязаемыми, а редкие лунные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, ложились на пол призрачными дорожками.
Она шла на звук. Музыка вела её вверх по лестницам, в ту часть дома, где ещё не бывала. Здесь было меньше пыли, но больше холода. Воздух пахл старым деревом и замшевшей шерстью — запах нежилых комнат, забитых сундуками и покрытой чехлами мебелью.
И вот она — дверь. Не такая монументальная, как в Западное крыло, но всё же внушительная. Из красного дерева, с инкрустацией в виде лир и скрипичных ключей. Она была заперта. Из-под неё струился узкий лучик света и, главное, вырывалась музыка. Теперь она была слышна отчётливо. Это был Шопен? Нет, что-то более мрачное, более личное. Это была буря, излитая в звуке. Гнев, тоска, отчаяние и… невероятная, первозданная красота.
Элис присела на корточки, сердце её колотилось так, что, казалось, заглушит музыку. Она прильнула глазом к замочной скважине.
Комната за дверью была Музыкальным салоном. Небольшим, уютным, или таким он должен был быть когда-то. Сейчас он выглядел как святилище, забытое богами. Рояль — величественный, чёрный, полированный, — стоял в центре на потертом персидском ковре. На стенах висели портреты композиторов, а на пюпитре лежали пожелтевшие ноты. Свечи в канделябрах горели, отбрасывая дрожащие тени на стены.
И он. Адриан.
Он сидел за роялем, спиной к двери, но по напряжённой линии его плеч, по яростным, стремительным движениям рук было видно — он не играл. Он сражался. Он вырывал у инструмента звуки, выплёскивая в них всё, что копилось в нём годами, веками. Его пальцы летали по клавишам с нечеловеческой скоростью и силой. Он раскачивался в такт, его чёрные волосы падали на лоб. Он был не графом в своём кабинете, не язвительным хозяином дома. Он был стихией. Одинокой, прекрасной, страдающей стихией.
Музыка захватила Элис полностью. Она проникала в каждую клеточку, вибрировала в костях. В ней не было надежды. Была только огромная, всепоглощающая боль и невероятная сила, с которой эта боль выражалась. У Элис щемило сердце, в глазах стояли слёзы. Она никогда не слышала ничего подобного. Это была исповедь, выкрикнутая в пустоту. Молитва атеиста. Плач по всему, что было потеряно.
Она забыла, где находится, забыла про холод каменного пола под коленями. Она слилась с музыкой, с этим одиноким человеком за роялем, который, казалось, выплакивал душу.
И вот кульминация. Музыка достигла пика — оглушительного, пронзительного крещендо. Казалось, сам рояль вот-вот разлетится от напряжения. Адриан ударил по клавишам последний, сокрушительный аккорд.
И в
