Силвервид-роуд - Саймон Крук

«Плачь не плачь, богл свое возьмет».

Лео оторвал голову от ее груди. Ласковая улыбка пропала, кожа застыла мрамором. Губы разошлись в безмолвном вопле.

Лео забился в могильном кольце каменно-твердых, ужасающе холодных объятий. Песня все звучала из неподвижных губ, вытекала прямо из провала ее глотки. Ее руки выжимали ему воздух из легких. Он собрал остатки сил и, бешено взмахнув руками, вырвался.

Ни слова не сказав, даже не попрощавшись, Лео столкнул Шину с лестницы.

На этот раз ему не пришлось никого отцеплять от себя. Она не скребла неприлично пальцами. Твердая рука заявила свои права на руку Лео и сомкнулась на запястье. Уступая земному притяжению, он пошатнулся. И, увлекаемый неумолимой каменной хваткой, рухнул.

Двое как один покатились по лестнице, слившись в неразрывных объятиях. Лео испустил крик – такой яростный и пронзительный, что он вырвался за стены дома номер 41.

Они с хрустом приземлились в полутемной прихожей. Из Лео удар вышиб дух. Шина лежала молча, не размыкая каменной холодной хватки. По-рыбьи ловя воздух ртом, с туманом в голове, Лео почувствовал, как ее руки пробираются дальше, снова затягивая его в сокрушительные объятия.

Толчком выдохнув остатки воздуха, он выпутался из клубка рук и ног и кое-как поднялся. Привалившись к стене прихожей, взглянул на мраморное тело с невидимым за черным каре лицом. То, что делило с ним постель… То, что пролило его воду… То, что стянуло его с лестницы… это было что угодно, только не его Королева Шина.

То, чем это было, желало ему смерти, и Лео Харбинджер, уже знакомый с убийством, решился повторить.

Холодные серые пальцы обхватили его за щиколотку. Он не успел лягнуть ногой, топнуть, махнуть, ударить – его повалили на пол. Голова с тошнотворным треском ударилась о пол. Ногу немилосердно сдавили, так что Лео взревел от боли. Острые кремни ногтей рассекли ему лодыжку, мертвой хваткой впились в плоть. Лео уперся ладонями в пол, рывками перевернулся на живот и пополз к гостиной.

Кожа перчаткой сползала со щиколотки. Он, цепляя пол ногтями, подтянулся к двери. Острия глубже погружались в мясо, добираясь до жил, до кости. Завывая от боли, он втащил мучительницу в гостиную. Мечущийся взгляд нашел забытую на полу бутылку из-под шампанского. Лео рванулся, ухватил ее за горлышко и развернулся к мраморному телу.

«Эти глаза… Этот рот… Это не Шина. Это не она…»

Он засмотрелся в провал рта. Из безжизненных губ, шипя, вырывалось заунывное: «Плачь не плачь, богл ее не вернет…» Лео сжал бутылку, замахнулся и с силой ударил по голове. Тело дрогнуло от удара, хватка на лодыжке ослабла. Ногти выскользнули из раны. Призывая к себе ярость, Лео снова занес руку. Бутылка расплылась в воздухе и ударила, расплылась и ударила. В черном каре пролегла щель. Череп треснул цветочным горшком.

Поднявшись, Лео уставился на тело сверху. В горевших на круглом лице глазах пылал жар победы.

Все началось с ручейка.

В самой глубине открытой раны забурлила, стала подниматься пыль. Она вытекала из треснувшего черепа и лужицей растекалась под головой. Лео подскочил от резкого удара – захлопнулась дверь гостиной. От угла к углу, все выше вдоль краев дверной рамы поднималась похрустывающая пыль, запечатывала Лео наедине с гибелью.

То, что началось с ручейка, хлынуло валом. Пыль выплеснулась из открытой раны. Лео, глядя, как подползает, собирается пыль, мелкими шажочками пятился от тела. Пыль уловила его тепло и волной хлынула к нему. Она лилась из вскрытого черепа полосой наступающего прилива, пробиралась в углы, захлестывала стены. Пыль уже билась о ступни ног, поклевывала кожу. Спасаясь от кусачей волны, Лео вскочил на диван.

Осколком кораблекрушения среди вздымающегося праха трясся он на диване. Он в ужасе смотрел, как прилив заливает тело Шины. Оно погрузилось в пыльное море, скрылось из виду. Заупокойный напев шелестел по стенам, пропитывал гостиную.

К друидам попала, ведьмою стала,

Плачь не плачь, богл свое возьмет.

А пыль все поднималась.

Лео зажал уши ладонями. Неумолчный шелест испепеленных костей жужжал в голове. Волны праха подступили к его убежищу и наползали выше. Лео взобрался на спинку – цеплялся за мачту тонущего судна.

А пыль поднималась.

Сверху прозвучал зловещий треск. Лео метнул взгляд на потолок. Забитая пылью лампочка лопнула, разлетевшись в пыль. Зимним дождем посыпался пепел. Вскинув руки над головой, отбиваясь от льющейся пыли, Лео молил о пощаде, звал на помощь, утопал в приливе кусачих костей.

А пыль все поднималась.

В подступившем прахе утонул диван. Прилив до колена захлестнул его ноги. Вздымаясь снизу, морося сверху, крупинки кости рвали и терзали, клевали тело. Вот прах завладел его торсом, вцепился в грудь. Схватив руки и утопив туловище, жидкая кость потянулась к шее Лео.

Испещренная воронками, смерчиками поверхность начала бурлить и вздыматься. В дальнем конце комнаты, у очага, море пены закрутилось водоворотом. Края просели, как песок в склянке песочных часов. Лео заскулил при виде открывшейся ямы, рождающей из себя тело. Фигура из праха поднялась выползающим из открытой могилы мертвецом.

– Пи…

Глотка еле выдавила первый слог. Похрустывая в пыльном море, к Лео приближалась мельтешащая тень. Лицо застыло пепельной маской последнего воспоминания. Разинутый рот. Выпученные глаза. Волосы из пыли змеились, развевались под ветром стремительного падения. Нечто взирало на Лео с яростным отвращением. Ближе. Ближе. Уже можно поцеловать.

– Я нечаянно, – просипел Лео. – Жизнью клянусь, нечаянно. Это не я. Я не хотел. Я тебя люблю, Пиппа. Тебя. Я жить без тебя не могу. Не могу жить…

Последние слова Лео Харбинджера канули в пустоту слабой, жалкой мольбой. Пиппа пожрала его ужас, выпила страх из глаз. Разинув рот в хищном вопле, она припала губами к его рту.

Ее гибельный поцелуй разорвал ему душу.

Раскрошился язык во рту. Пыль и кость хлынули в глотку. В каждой косточке, в каждой клетке, в каждой мышце и в каждом нерве горела ее боль – поглощенное страдание, плененная память, разделенное падение. Она оторвалась от его рассохшихся губ. На пепельной маске горели глаза. С губ каплями прошелестели два слова:

– Пожалуйста… прости.

Ни капли искренности в этих словах не было.

Следователь, старший инспектор Хит поднырнул под ленту ограждения. Он тяжелым размеренным шагом прохрустел мимо «ауди» по гравийной дорожке. Четырнадцать стоунов, шесть футов два дюйма, седая щетина над залысинами и пронзительные, глубоко посаженные глаза. Его приближение устрашало заранее, как туча наступающей бури. Стороживший переднюю дверь дома номер 41 констебль Гриннинг смотрел,