Силвервид-роуд - Саймон Крук
Вихрем паники он заметался из комнаты в комнату. С каждой занавеской, с каждым щелчком жалюзи сердце тесней обступала непроницаемая серая стена: за каждым, за каждым окном неумолимый камень. Прежде тюрьмой ему была Силвервид-роуд, теперь – собственный дом.
Свернувшись комочком в верхней ванной, заперев дверь, притушив свет, Лео зажмурил глаза, все душой желая кошмару развеяться и уйти. Мысли его метались, мелькали, разъезжались, проваливались, не давая себя ухватить. «Надо выйти. Разобраться с Шиной. Позвать на помощь. Что она наделала? Они подумают на меня. Я не виноват. Это не я. Это не я…»
Воплем напомнило о себе мстительное похмелье. Мягкие до сих пор толчки головной боли ударили в виски, сухие как бумага губы потрескались. Гонимый жестокой жаждой, Лео развернулся на полу ванной, выхватил из аптечки две таблетки кодеина и открутил кран.
Он склонился над раковиной – утолить жажду целебной струей воды. Он лакал ее, жадно втягивал в себя, пил, глотал и… – подавился, закашлялся, принялся отплевываться. Во рту присыпанным солью червяком корчился язык. Песчинки облепили десны и зубы, пастой склеили губы. Будто он проглотил пинту песка.
Лео в ужасе уставился на рвущуюся из крана струю серой пыли. Песчинки шелестели, ударяясь о раковину, в сточном отверстии порошок свивался смерчиком. Лео подавился, полез в рот пальцами, принялся сплевывать пыль.
Дверь ванной вздрогнула под жестким твердым ударом. Лео оттер рот от остатков пыли. И повернулся к двери. Постучали снова, еще решительней. Этот стук не спрашивал разрешения. Этот стук испытывал дверь на прочность. Так стучат, собираясь вломиться.
– Шина?
В ответ задребезжала задвижка. Из-под двери, из-за стен был слышен шепот чуть слышной песни. Унылый припев, звучавший у него в ушах, когда уходил вниз гроб Пиппы. Припев, который он слышал в полиции Хайленда. Припев, невесть почему застрявший в голове или исходящий от самого дома.
Ты что натворил, девчонку убил… плачь не плачь, богл свое возьмет.
Песня замерла, развеялась дымом. Опять стук. Дребезжал замок. Лео прочистил горло. Пыль все еще заклеивала рот, и голос вышел ржавым, как лягушачье урчание.
– Шина, это ты?
Стук прекратился. Лео сдвинул задвижку. Со скрипом приотворилась дверь, он выглянул в щелку. Пустая, темная как зола площадка. Ни Шины. Ни теней. Ни звука движения.
«Вода! Воды! Умираю от жажды. Брежу. Боливия. Как в Боливии. Пыльная буря. Была тогда. И опять. Воды. Нужна вода…»
Лео представилась остывающая в холодильнике бутылка воды. Поглощенный бешеной жаждой, он спотыкался на ступеньках. В полутемной кухне Лео открыл холодильник. Круглое лицо озарилось холодным белым светом. Он выхватил бутылку. Сухие губы чмокнули, предвкушая.
Лео, ожидая целебную струю, отвинтил колпачок. Он поднес бутылку к губам. Она показалась ему тяжелой как камень.
Подставив ладонь, он наклонил горлышко. Просыпалась витая струйка песка, зашуршала между пальцами. Все его тело вопило: «Воды, воды!» Лео отшвырнул бутылку на пол. Песок потек с шершавым шелестом, рассыпался по кафелю. Лео в отчаянии заметался по кухне, рвал на себе волосы, и тут… Шина. Стакан. На тумбочке… Лео с грохотом рванулся наверх.
Он застыл перед дверью в спальню. Глаза, вглядываясь в сумрак, округлились при виде пустой постели. Простыни еще сохранили очертания ее тела, промятая подушка – призрак ее головы. У Лео снова загорелось горло. Глаза метнулись к прикроватной тумбочке. Стакан с водой пропал.
Сходя с ума от жажды, Лео прочесывал спальню, разыскивая не Шину – драгоценный стакан. И подскочил от стука в дверь спальни.
Она прислонилась к дверному косяку, с прямой спиной приподнялась на вишневых пальчиках ног. Шина улыбалась знакомой, игривой, озорной улыбкой. В ее руке мерцала вода в стакане.
Вдруг глухие шторы пробил взрыв слепящего света. В его блеске заплясали пылинки. Заискрилась вся спальня. Какая бы тьма ни накрыла его бытие, в теплом свете кошмар растаял, уступив наконец сиянию реальности. Лео заслонил глаза, заморгал, сперва на целую и невредимую любовницу, потом на свой стакан с прохладной свежей водой.
– Шина…
Он шагнул к двери, стреляя глазами от воды к любовнице и обратно. Паника растворялась в сливочном утреннем свете.
«Не сумасшествие. Не бред. Напряжение. Это от напряжения. Тот стресс в горах. Столько месяцев держался… Попью воды, она сготовит мне завтрак, мы будем возиться в постели, смеяться, и я расскажу Шине этот кошмарный сон, и…»
Он сделал еще шаг, прошуршал языком по губам, не сводя глаз со стакана мерцающей воды. Шина рассмеялась своим глуховатым смешком и отступила от двери. Осталась только дразнящая рука. Стакан тихо покачивался в ладони, выманивая его из спальни. Лео замотал головой. Больная улыбка прокралась к нему на лицо. Королева Шина и ее игры…
Смешок засох на корню. Ладонь наклонилась, стакан упал и разбился о пол.
Пока оступившийся Лео с воплем валился на пол, рука Шины скрылась за дверью. Осенявший спальню сливочный свет потух в пыльном сумраке. Лео на четвереньках пополз к расколовшемуся как яйцо стакану. Он в ужасе смотрел, как сжимается, впитываясь в ковер, лужица. Упав на колени, тычась носом в пол, Лео стал лакать уходящую влагу, как бородавочник – жижу пересыхающей лужи.
Утирая рот от приставших к языку ворсинок и пыли, Лео разогнул ноги. Краткое сладостное облегчение мигом прокисло. Где-то в доме звучал насмешливый глуховатый смешок. Вспылив на ее шуточки, Лео шагнул из спальни на площадку. У перил наверху лестницы раскачивалась хохочущая тень.
– Не смешно, Шина, – выпалил Лео. Обида стянула его круглое лицо. – Дай воды, твою…
Улыбка сползла с лица Шины, глухой смешок замер на губах. Миндалевидные глаза смягчило раскаяние. Не дав ему и слова добавить, она обхватила Лео руками.
Пыль, темнота, безумие, жажда – все растаяло в ее объятиях. Упиваясь нежданным теплом, Лео обмяк, впитывая ее пыл, наслаждаясь ее запахом, затерявшись в прикосновениях любимой.
Истратив слезы в фальшивых рыданиях этих месяцев, Лео сухо всхлипнул, заскулил запекшимися в пыли губами. Ее руки сжали крепче, притянули ближе.
Когда его руки мягко скользнули по ее спине, тепло стало уходить. Лео нащупал бугорок, другой. И еще. Позвоночник Шины проседал, под кожей словно проступали зубцы шестеренок. Тело обмякло пустым мешком. Кость щелкнула о кость. Руки Шины обвили его за пояс каменным кольцом.
Ее губы зашептали, и песня прокралась ему в ухо:
