Силвервид-роуд - Саймон Крук
«За годы у гостей сложилась традиция – прикалывать на ветки боярышника что-то из личных вещей. Не стесняйся тоже оставить памятку о себе.
Твори, вдохновляйся, преображайся!
Маргарет»
Клео отбросила картонку в сторону, откупорила пино-нуар и, запрокинув голову, стала пить из горлышка. Разгоряченная купанием под звездами, она сквозь колеблющуюся занавеску взглянула на боярышник. Новая надежда согревала сердце.
Чистый холст. Новое начало. Возрождайся, Клео Марш!
Она рано проснулась в спальне без окон. Наверху осматривать было почти нечего: только стерильная ванная комната и маленькая площадка перед темной дубовой дверью. Клео попробовала дверную ручку из темной меди – чувствовала, что заперто. Все здесь подсказывало гостям держаться внизу.
Шлепая босыми ногами по прохладным металлическим ступенькам, она спустилась по винтовой лестнице. В гостеприимной студии легко дышалось, кровь согревалась так, будто бассейн перелился в дом.
Клео открыла дверь внутреннего дворика, дохнула паром в морозный ноябрьский воздух. Разглядывая окружившие сад кипарисы, тянувшиеся в небо кончиками пальцев, она словно потерялась во времени и пространстве – вышла из студии в сад, как в другой мир, в другую истину, в другие возможности.
Здесь, в сердце северного Кента, ее окружали дома, но она не чувствовала любопытных глаз соседей, не слышала уличного шума и… это ей, конечно, чудилось – не ощущала солнца. Но бассейн и тенистый сад оставались темными, как сама земля, солнечные лучи едва сочились сквозь высокие кипарисы. Чувствуя себя заброшенной на необитаемый остров, но согреваясь ощущением свободы, Клео уступила зову бьющегося сердца. Сбросив с себя свою шубу, она промчалась по настилу и прямо в пижаме прыгнула в воду. Закачалась буйком на колыхнувшейся от ударов ног густой, как желе, воде, заглянула в глубину. Посредине бассейна виднелась решетка стока, металлическая спираль величиной с водопроводный люк.
Затерявшись взглядом в витках решетки, в ласке тихой воды, Клео вся звенела от прилива сил. Упершись ладонями в камень облицовки, она подтянулась из воды и метнулась в студию, отвечая так долго не прорывавшемуся призыву – внезапному желанию творить.
Устроившись на табурете перед пустым холстом, с кистью в руках, раскладывая краски, Клео чувствовала, как в голове становится пусто. Мгновенье минуло. Толчок, данный бассейном, иссякал, как сохнущие на настиле следы ног. Нарастающий ужас накрыл ее мраком. Черная стена последовала за ней из города и в это убежище. Чувствуя, как смыкаются стены студии, Клео вытерлась, оделась, прихватила фотоаппарат и вышла из дома.
Вчера вечером, подъезжая, она почти не обратила внимания на соседний обветшалый дом. Отделенная от номера 25 постройка показалась Клео похожей на детский рисунок: гладкий серый кубик с четырьмя квадратными окнами и дверью ровно посередине. Она подняла камеру, щелкнула и сделала приближение, гадая, кто живет в таком угрюмом сарае.
Даже при дневном свете Клео слышался мрачный гул, словно затекавший на улицу от тупика дороги. Она направилась дальше по Силвервид, пролезла через ограждение и ступила на тропинку в лес. Спутанные ветви переплелись над головой, загородив солнце. При каждом ее шаге они раскачивались, потрескивали, словно растревоженные неощутимым ветром. Клео остановилась в темноте. За тропинкой землю лизали просочившиеся сквозь заросли терновника тени. А вот и воздух ожил, застучал, зацокал барабанной дробью ветвей.
Тропу впереди чернилами заливала водянистая тень. Клео невольно поджимала ноги, словно спасаясь от когтей подступающего прилива. Нарастающие щелчки пробрали ее мурашками. Клео бросилась назад по тропе, добежала до ограды и обернулась. Если там и были какие тени, солнце их разогнало.
Оставив лес за спиной, Клео прошлась до другого конца улицы. Пока фотографировала дома, в душу закрадывалось чувство, что и ее саму изучают. В окне верхней спальни дома 22 маячила настороженная тень. Шевелились занавески. Ее фотоаппарат щелкал. Что за место здесь такое? Под мигающим фонарем у начала улицы она задержалась перед цветами, отмечающими место аварии. В глазах Клео Марш побуревший букет словно передавал суть этого мрачного пригорода: темное чувство потери, сосущее ощущение распада.
Метнувшаяся тень заставила ее подскочить. Черное пятно упало с неба, закричало: ак-ак! Большая черная галка примостилась на верхушке фонарного столба.
Клео отступила, навела резкость и щелкнула. Под взглядом серебряных глаз в нее закрался холодок, словно кто-то выкрал из сердца мгновение жизни. Галка, взмахнув крыльями, с криком «ак-ак» ушла в небо. Клео проводила взглядом растворившуюся в лесу черную точку. Призрак озноба отступил от нее. Клео нервно хихикнула. Здесь даже от птиц мурашки по коже! Поскрипывая пластмассовыми сандалиями, она вернулась в свою гавань – в Приют Пегги.
В студии она пересмотрела утренние снимки, пробуждая в себе непривычные, темные ритмы Силвервид-роуд. Развалюха по соседству. Тень за занавеской. Галка на верхушке мерцающего фонаря…
Клео взад-вперед прокручивала фотографии. Какая-то мысль толкалась в ней, сдвигая толстую черную стену. Она представила себе выставку – тени предместья, почерпнутые на Силвервид…
Она установила планшет рядом с мольбертом. На экранчике светились памятные цветы, над ними сидела галка. С карандашом в руке она приступила к холсту, резкими движениями кисти набросала силуэты. Мазки краски. Ток крови. Клео возвращалась к жизни.
К восьми вечера она с кистью в руке отошла от мольберта. По холсту, словно кости вдоль дороги, были разбросаны пышные останки увядшего букета, их стерегла растрепанная галка. Клео наклонилась подписать работу. На потолочном окне темнели капли дождя.
Ливень усиливался, совсем затянул верхнее стекло. Клео обернулась к садику: сияющий бассейн, перекрученные лохмотья на боярышнике.
Брошенный на милость подступающей бури, беззащитный бассейн оставался невозмутим: безмятежная, стеклянная, неподвижная вода. Она отперла дверь во дворик, посмотреть вблизи. И сразу отпрянула. Дверь распахнулась, и буря всей мощью ворвалась в студию.
Попадало все, что стояло. Опрокинулся, отлетел в сторону табурет. Завалился мольберт. Разлетелись листы бумаги. Сиреневые волосы взбил ветер. Клео боролась с дверью, ее били по лицу надувшиеся занавески. Развернувшись, она кинулась к упавшему мольберту.
Опоздала. Клео подняла с полу картину. Холст отходил с подрамника, как кожа с кости. Галка превратилась в размытый черный потек, залив все до единого мазки. Промокать, стирать – бесполезно, размазанное масло только глубже въедалось в холст.
С бушующей в сердце темной бурей она безнадежно поднялась и стала топтать холст ногами.
К утру гроза прошла. Клео, еще не опомнившись от бессонной ночи,
