Силвервид-роуд - Саймон Крук
Мог ли человек пропасть, будто вознесся на небеса? В Интернете без конца строят версии. Захвачен дроном. Сметен с земли редкостным «веревочным смерчем». Самую популярную (и самую смехотворную) гипотезу выдвинули последователи культа НЛО, утверждающие, будто Хангмана похитили инопланетяне. Если уж выбирать, я скорее оставлю дело нераскрытым, чем соглашусь с этими психами.
Там были еще десятки таких дел. По одному на каждый дом. И каждое – тупик. Такой же тупик, как Силвервид-роуд.
№ 25. Бассейн
Холсты оставались нетронутыми те семь дней, на которые Клео Марш, заперев студию в Хакни, окунулась в лондонский смог. Закурив самокрутку, она приткнулась у автобусной остановки, тупо уставившись в туман. Утонувшая в овчинной шубе цвета корицы, на тонких, обтянутых белыми джинсами ножках, Клео издали напоминала выброшенный на бурый меховой коврик чупа-чупс. Длинные сиреневые волосы пропахли табаком и скипидаром.
Красный двухэтажный автобус прорвал туман светом желтых глаз-фар. Клео забралась наверх и свернулась в уголке на заднем сиденье. На часах было 11:30.
Два года назад она живо заинтересовалась бы маячившими в сереющем вареве фигурами, зарисовывала бы мелькавшие за бортом автобуса призрачные кляксы. А теперь ее светло-карие глаза почти не замечали окружающего мира. Автобус раскачивался и подскакивал на ухабах, а Клео, отвернувшись от окна, проматывала галерею в телефоне – светящийся скелет яркого когда-то будущего.
Ей только что исполнилось двадцать семь, но уже казалось, что с тех пор прошла вечность. К ее интерактивной инсталляции «Под нами» выстраивалась по Хейвард жадная очередь. Входя по одному в пустое пространство, зрители находили голые стены, пыльную темноту и непрекращающееся, искушающее шуршание под ногами. Выставка скрывалась под половицами.
Продвигающийся в пустоте зритель должен был поднимать каждую плитку, никогда не зная, что под ней окажется. Под каждой светилась неоновая кость: ноги, ребра, руки, позвоночник – из них складывался расчлененный скелет. Непрерывное поскребывание действовало на нервы, а добравшись до последнего люка, посетитель, уже ожидавший увидеть неоновый череп, находил под собой кривое зеркало, отражавшее его исковерканное лицо. Кое-кто из критиков счел это грязной шуткой, подделывающейся под искусство, другие находили там мораль, дающую зрителю живительную встряску. Клео попала в шорт-лист премии Ланнистер.
Звание «нового голоса на художественной сцене Лондона» оказалось немножко слишком для девчонки с квотерстоунского Тиссайда. Потеряв мать в двенадцать лет – зебра на переходе, несущаяся машина, рассыпавшиеся из сумки покупки, – Клео спасалась в искусстве, переливала боль на бумагу и холсты. Ее талант расцветал черной розой. Клео Марш и в колледже оставалась застенчивой, тусклой, зато работы у нее получались смелые и резкие. Ей ни к чему было то внимание, которое они привлекали, она жила ради процесса, ради остроты творчества.
Приступив к работе над следующей выставкой, она попала под пресс ожиданий. Нырнула в пропасть перфекционизма, начинала и забрасывала работы, объявляла и отменяла выставки. Прошло два года. Комиссионные иссякли. Утомленный агент от нее отказался. Творчество стало ей в тягость. Вся в сомнениях, в колебаниях, Клео уперлась в черную стену.
И тогда появилась Маргарет Поулер.
Они случайно встретились месяц назад на художественной ярмарке «Параллакс». С угрюмой завистью осмотрев полотна, Клео уже собралась уходить, когда ее задержала незнакомая женщина в туфлях на высоких каблуках, в твидовом костюме в мелкую клеточку. Она узнала Клео по сиреневым волосам, назвалась ее поклонницей и, обдавая душевным взглядом голубых, как льдинки, глаз, стала расспрашивать – не о работе, а о жизни. Как поживаешь? Как себя чувствуешь? Довольна ли жизнью? Не нужна ли помощь?
Когда выяснилось, что Маргарет – агент, Клео засомневалась. Она по опыту знала, что мир искусства – морская зыбь, разрезанная множеством плавников: одни акульи, другие дельфиньи. А выяснить, где чьи, можно только погрузившись на глубину.
Но Маргарет… такая понимающая. Такая сочувствующая. Когда она упомянула, что ее клиенты «проламывают стоящую перед ними стену», Клео почуяла в ней спасительницу. Обменялись рукопожатием, потом телефонными номерами, потом созвонились, Маргарет пригласила в свой офис в районе Фицровии обсудить комиссионные…
Клео вышла на остановке Тоттенхем-Корт-роуд и сразу затерялась в тумане. Отыскала дорогу через лабиринт Фицровии, нашла особняк и, изучив кнопки домофона, нашла 25. Она нажала на кнопку звонка и произнесла:
– Мне нужна Маргарет Поулер.
Замок щелкнул, хотя ответа не прозвучало. Запутавшись в дверях и лестницах из вестибюля, чувствуя себя в гравюре Эшера, Клео высмотрела стрелку, указывающую в подвал и спустилась по изогнутой лестнице; ее пластиковые «желейные» сандалии на каждом шагу издавали хлюпающий звук. В конце коридора щелкнула дверь. Из тени показалась безупречно уложенная платиновая прическа Маргарет.
– Клео! – позвала она. – Нашла меня?
Примостившись на краешке черного шезлонга, все еще погребенная в недрах своей овчинной шубы, Клео оглядывалась по сторонам. Больничная белизна студии напомнила ей лабораторию, откуда вынесли пробирки. Свет был беспощадно ярким, резким. Маргарет села за длинный никелированный стол, за спиной у нее побулькивал аквариум. В нем качались неестественно зеленые листья – словно развевающиеся волосы. Среди этой белизны яркие губы и ногти Маргарет так и бросались в глаза.
– Ну что, – начала Маргарет. – Как дела? Принесла ли плоды новая студия?
– Грунтую холсты, – сказала Клео.
– Замечательно. Готовишь для?..
– Больше ничего. Грунтую холсты.
– Ну, и чудесно. Еще немножко поднажать, и потечет сок. Это очень ко времени, Клео. Помнишь того коллекционера? Шишку из фармпромышленности? У него шикарное новое помещение, которое так и просит чего-нибудь от Клео Марш. Ну вот, стоило назвать твое имя, и третьего декабря он будет…
– Маргарет, – перебила Клео, совсем утонув в овчине. – Знаешь, как называется моя новая работа? Я назову ее «Пялься в пустоту десять часов в день, хрен высмотришь».
– О, замечательно! Как считаешь, когда ее можно будет показывать?
– Я пошутила. – Клео покусала губу, повертела кольцо на пальце – золотое, бесценное, наследство покойной мамы. – Я обдумала твое предложение и скажу честно: рано. Я перехожу от инсталляций к маслу и…
– Ты рассказывала. Воображаю, как это волнительно…
– Просто это так трудно, – вздохнула Клео. – Будто выжимаешь остатки пасты из тюбика: вся студия забита наполовину законченными холстами, которые так недописанными и останутся. Стоят там, как брошенные дети.
– Я знаю отличное место…
– Я уже меняла студию, Маргарет. Вся беда здесь. – Он постучала по груди, там, где сердце. Потом по голове: – И здесь.
– Там есть бассейн.
– Прости?
– В резиденции – там в садике есть бассейн.
