Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Коровин поднялся. Тяжело, опираясь на стену, как будто за последний час постарел на десять лет.
— Я с тобой, — сказал он. — Чтобы ты дел не наворотил.
Тарасов дёрнул плечом — мол, обойдусь — но спорить не стал. Коровин шёл за ним по коридору молча, в двух шагах позади, как конвоир при буйном пациенте.
* * *
Переговорная была стеклянной — стены из закалённого стекла от пола до потолка, так что происходящее внутри просматривалось из коридора, как рыбки в аквариуме. Штальберг-старший и Штальберг-младший сидели по разным углам длинного стола, и оба выглядели так, будто прошли через мясорубку.
Тарасов вошёл без стука.
Дверь ударилась о стену, стекло задребезжало, и оба Штальберга вздрогнули — Альберт поднял голову, барон повернулся.
— Какого хрена вы творите, барон⁈ — Тарасов шёл к столу. — Вы чуть не убили девушку!
Штальберг-старший открыл рот, но Тарасов не дал ему вставить ни слова.
— Нельзя мешать экспериментальные успокоительные с приворотными зельями! — рявкнул он, и голос его заполнил стеклянную переговорную, отражаясь от стен, как эхо в пустой операционной. — Ваш швейцарский нейромодулятор вступил в реакцию с алхимическим субстратом в её кишечнике! Образовался полимер! Токсичный, летальный полимер, который выжигает ей кровь изнутри! Вы ей кишки сожгли, ваше благородие! Она полчаса назад пережила остановку сердца, потому что вы решили поиграть в алхимика!
Коровин стоял в дверях, перекрывая выход. Лицо его было неподвижным, как у сфинкса, но глаза следили за Тарасовым, оценивая дистанцию, готовясь перехватить, если хирург решит перейти от слов к рукам.
Барон медленно встал. Оттолкнулся от стола обеими руками, выпрямился, и Коровин заметил, что его колени дрогнули, прежде чем выдержали вес.
— О чём вы говорите, уважемый?.. — произнёс Штальберг хриплым голосом. — Я не давал ей никаких приворотных зелий.
* * *
Лондон.
Ордынская заснула в девять вечера.
Я услышал, как она прошла в свой номер — смежный с моим, через общую гостиную, — как щёлкнул замок, как скрипнула кровать, и через три минуты наступила тишина.
Организм молодого лекаря, даже тренированный суточными дежурствами, имеет предел, и Лена до этого предела добралась ещё днём, а последние часы держалась исключительно на адреналине и профессиональной гордости.
Я сидел в кресле у окна.
За стеклом жил ночной Лондон — фонари, мокрый блеск тротуаров, красные огни такси на Брук-стрит. Номер «Кларидж» обволакивал меня тишиной и запахом дорогого дерева, и портьеры, тяжёлые, вишнёвые, были задёрнуты наполовину, впуская полосу света.
Я не спал. Не мог.
Григорий Филиппович Радулов.
Имя сидело в голове, как заноза — не болело, но ощущалось при каждом движении мысли. Я прокручивал разговор с Кромвелем, как хирург прокручивает запись операции, выискивая момент, в который что-то пошло не так.
Но у Кромвеля всё пошло «не так» с первой же фразы: «Вы так похожи на своего отца». Дальше — лавина. Этруски, Лукумоны, Древний Пакт, кровь проводников. И посреди всего этого — одна фраза, от которой лорд побледнел и оборвал себя на полуслове: «Он жил при дворе Английской короны, до тех пор, пока…»
До тех пор, пока — что?
Люди такого уровня — лекари с кровью древних жрецов, приближённые к британскому королевскому двору — не инсценируют собственную смерть без веской причины. Чтобы Григорий Разумовским стал Григорием Радуловым, чтобы переписать документы, создать легенду, забрать семью и залечь на дно в другой стране для этого нужна угроза. Реальная, смертельная угроза, от которой нельзя ни откупиться, ни отбиться.
От кого он прятался?
Серебряный знал. Разумеется, знал. Магистр-менталист, человек, который дозирует информацию как морфин — ровно столько, сколько нужно для контроля, ни миллиграмма больше.
Он отправил меня в Лондон, зная, что Кромвель может рассказать об отце. Может быть, рассчитывал на это. А может быть, надеялся, что не расскажет. С Серебряным невозможно отличить расчёт от случайности, потому что у него не бывает случайностей.
Я отпил воды из стакана на столике. Тёплая, безвкусная вода «Кларидж», и вкус её идеально соответствовал моему настроению.
Ладно. Отец жив. Отец — проводник, как Кромвель, как я. Отец прятался — от кого и почему, мне ещё предстоит выяснить. Серебряный ответит на вопросы, хочет он того или нет. Но это потом, в Москве, при личной встрече, глаза в глаза, когда некуда деться.
Сейчас меня занимало другое.
Если я — не уникальная мутация, не сбой в системе при переселении, не случайная аномалия, а часть древней, генетически обусловленной линии… Если Кромвель видел духов, и мой отец видел духов, и по всему миру разбросаны потомки Лукумонов, носители крови с Зовом — значит, я не единственный лекарь, способный работать в паре с астралом.
Значит, где-то есть другие. Потерянные, забывшие, не знающие о своём даре. Проводники без духов. Лекари без инструмента.
И если Древний Пакт можно восстановить — если вернуть духов в операционные, в палаты, в диагностические кабинеты — это изменит медицину навсегда.
Бартоломью поставил диагноз, на который у двадцати четырёх консультантов ушло восемь месяцев. Три секунды против восьми месяцев. Это не улучшение. Это революция.
Вопрос — как? Кромвель не знал. Совет Старейшин молчит. Духи ушли в тень.
Но у меня есть кое-что, чего нет у Кромвеля. У меня есть Фырк.
— Хватит пялиться в темноту, двуногий, — раздался за моей спиной ворчливый голос. — У тебя лицо, как у патологоанатома на поминках. Думаешь слишком громко, я аж проснулся.
Я обернулся.
Фырк сидел на спинке соседнего кресла, материализовавшись бесшумно как всегда. Маленький рыжий бурундук в синих кедах, с пушистым хвостом, обёрнутым вокруг задних лап, и с выражением на морде, которое у людей означало бы «ну что опять?». Глаза его поблёскивали в полутьме номера.
— У меня к тебе вопрос, — сказал я.
— Конечно, у тебя вопрос. У тебя всегда вопрос. Ты, двуногий, задаёшь вопросы чаще, чем дышишь. Давай, выкладывай, пока я не заснул повторно.
— Кромвель тебя не видел, — сказал я. — Ты сидел рядом целый час, пока он рассказывал про Лукумонов. Он — проводник, носитель крови с Зовом. По его же собственным словам, он способен видеть духов. Но тебя он не заметил. Почему?
Фырк фыркнул. Буквально — коротким, резким выдохом через нос, от которого его усы встопорщились.
— Потому что я ему не показывался, двуногий. Сознательно.
Я помолчал, переваривая.
— Получается, вы можете выбирать, кому показываться? Даже если перед вами Зрячий?
— Можем, — Фырк почесал за ухом задней лапой — жест, означавший задумчивость, хотя
