Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Протяжный писк умирающей аппаратуры отошёл на второй план. В палате повисла мёртвая тишина, в которой раздался изумлённый шёпот Тарасова:
— Охренеть…
Глава 8
Муром. Диагностический центр.
На экране эндоскопической стойки, в холодном свете камеры, пульсировало нечто, чему не было названия ни в одном учебнике по гастроэнтерологии.
Семён смотрел на монитор и не мог заставить себя моргнуть.
Камера находилась глубоко. В нисходящей ветви двенадцатиперстной кишки, на территории, куда при стандартной ФГДС не заходят и куда большинство диагностов заглядывают раз в жизни, на экзамене по эндоскопии. Грач загнал зонд туда, куда загонять не положено, и камера, повернувшись на кончике гибкого волокна, показала им то, что пряталось за изгибом кишки, в складке слизистой, невидимое для любого анализа крови, любого УЗИ и любого рентгена.
Слизистая оболочка была покрыта синим.
Ярким, неестественным, люминесцентно-синим — цветом, которому нечего делать внутри человеческого тела. Плотная субстанция, похожая на застывший гель, облепила стенки кишки изнутри, забившись в складки и ворсинки. И флуоресцировала в свете эндоскопической камеры так, словно кто-то залил в двенадцатиперстную кишку жидкий ультрамарин и он схватился, затвердел, превратившись в токсичную корку.
Зиновьева сняла очки. Коровин не издал ни звука. Стоял у кардиомонитора, одной рукой придерживая плечо Елизаветы, другой — сжимая кнопку экстренного вызова.
— Столько лет в диагностике, — произнесла Зиновьева тихо, почти себе, — и я ни разу не видела ничего подобного.
Грач не ответил.
Он стоял у изголовья, с рукояткой эндоскопа в руках, и смотрел на экран без удивления. Вообще без эмоций. Так смотрят на правильный ответ в конце задачника — с коротким удовлетворением и мгновенной потерей интереса.
Он нашёл то, что искал. Дальнейшее его не касалось.
Резким, но выверенным движением Грач потянул зонд на себя. Чёрное гибкое тело гастроскопа пошло наружу и Грач извлекал его так, как извлекают шпагу из ножен: одним длинным, уверенным движением, без рывков и без промедления.
Зонд вышел, Грач перехватил его за середину и отбросил на стойку эндоскопа, где тот свернулся чёрной змеёй на металлическом лотке.
Потом он стянул перчатки. Методично, палец за пальцем, как стягивают их после плановой процедуры, а не после того, как пациентка только что умерла на столе.
— Диагностика завершена, — сказал Грач ровным, лекционным тоном. — Реанимируйте.
И отошёл от кровати.
Тарасов опомнился первым.
— К чёрту! — рявкнул он.
Он рванулся к кровати. Запрыгнул и оказался на коленях рядом с Елизаветой, и его ладони легли ей на грудину, и он начал давить. Тяжёлые, ритмичные компрессии — сто в минуту, глубина пять сантиметров, локти выпрямлены, корпус над пациенткой.
Грудная клетка Елизаветы прогибалась под его руками, рёбра хрустели, и Тарасов давил, давил, давил, вколачивая жизнь обратно в остановившееся сердце с яростью человека, которому надоело проигрывать.
— Адреналин! — Зиновьева кричала. Семён впервые слышал в её голосе не приказ, а мольбу. — Миллиграмм внутривенно! Быстро! Дефибриллятор, заряд двести!
Семён уже двигался. Руки работали сами — вскрыть ампулу, набрать в шприц, воздух выдавить, найти порт на катетере, ввести. Пальцы не дрожали. Он удивился этому мельком, краем сознания, и тут же забыл, потому что Коровин уже тащил дефибриллятор от стены, разматывая провода на ходу.
— Электроды! — Коровин шлёпнул два белых квадрата на грудь Елизаветы — под правую ключицу и на левый бок. Провода натянулись. Экран дефибриллятора ожил.
— Двести! Заряжаю! — Зиновьева щёлкнула переключателем. Высокий нарастающий писк — конденсатор набирал заряд.
— Все от кровати! — Тарасов убрал руки и откатился в сторону.
Зиновьева нажала кнопку.
Тело Елизаветы дёрнулось. Выгнулось дугой от пяток до затылка, и опало обратно на матрас. Монитор мигнул. Прямая линия вздрогнула, выбросила зубец, ещё один, ещё хаотичные, рваные, как почерк сумасшедшего, и начала выстраиваться.
— Ритм! — выдохнул Коровин. Облегчение. — Синусовый. Сто десять. Держит.
Тарасов сел на пол, привалившись спиной к тумбочке, и тяжело дышал, уставившись в потолок. Руки его безвольно лежали на коленях, и пот катился по вискам, стекая за воротник.
Зиновьева стояла над Елизаветой, держа два пальца на сонной артерии, и считала пульс. Губы её шевелились беззвучно. Потом она кивнула и убрала руку.
— Стабильна. Давление восемьдесят на пятьдесят. Держим инфузию. Кислород на максимум.
Семён выдохнул и обнаружил, что не дышал последние сорок секунд.
И только тогда он посмотрел в угол палаты.
Грач стоял у раковины. Спиной ко всем, лицом к зеркалу над умывальником. Он методично, неторопливо вытирал руки бумажным полотенцем — палец за пальцем, складку за складкой, с аккуратностью ювелира, протирающего инструмент после работы.
В зеркале Семён видел его лицо: спокойное, отстранённое, с лёгким интересом в глазах.
Он наблюдал за реанимацией через отражение.
У Семёна сжался желудок. Грач только что спас Елизавету. Он один увидел то, чего не увидели четверо опытных лекаря. Он рискнул, полез туда, куда никто не решился, и оказался прав. И при этом он вытирал руки бумажным полотенцем, пока девушка умирала в трёх метрах от него, и ему было всё равно.
Гений и монстр. Одно лицо, одно тело, одни руки.
* * *
Полчаса спустя они сидели в ординаторской. Вокруг стола, заваленного картами, бланками и стаканами с остывшим чаем.
Елизавета была стабильна: синусовый ритм, давление девяносто на шестьдесят, сатурация поднялась до восьмидесяти пяти на кислородной маске. Не хорошо, но жива. Жива, и это было чудо, хотя все в комнате понимали, что чудеса бывают временными.
Зиновьева поправила очки — теперь они снова сидели на переносице, и привычный жест вернул ей часть утраченного контроля. Она смотрела на Грача, и Семён впервые видел в её взгляде уважение. Неохотное, вынужденное, выцарапанное из-под профессиональной гордости, но уважение.
— Что это было, Грач? — спросила она. — Что за синяя дрянь в кишке?
Грач сидел напротив, откинувшись на спинку стула. Хирургический костюм по-прежнему висел на нём мешком, но теперь это выглядело иначе. Семён поймал себя на мысли, что после операции Грач стал занимать в пространстве больше места, хотя физически не изменился ни на грамм.
— Вы не могли понять причину распада крови и чёрной сетки, — сказал Грач, и голос его звучал так же ровно, как час назад, когда он предлагал ФГДС. — Потому что искали один яд. А их было два. Два вещества вступили в конфликт.
Тарасов повернул голову.
— Два, — повторил он.
— Два, — подтвердил Грач. — Первое — швейцарский экспериментальный нейромодулятор, который дал ей Штальберг-старший. Nеurostabin-7, анилиновая основа. Само по себе вещество неприятное, но не смертельное. Здоровый организм переварил бы
