Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Я помолчал, давая словам осесть.
— Оставь деньги себе, Лена. Купи квартиру. Инвестируй. Потрать на себя. Ты заслужила каждую копейку.
Ордынская смотрела на меня и я видел, как в её глазах что-то менялось. Медленно, но неуверенность отступала. Не исчезла, нет — она слишком глубоко сидела для того, чтобы исчезнуть от одного разговора, но отступила, уступая место чему-то новому.
Может быть, признанию собственной ценности. Может быть, просто пониманию, что рядом есть человек, который видит её такой, какая она есть, а не такой, какой она привыкла себя считать.
— Спасибо, — сказала Ордынская тихо.
Она взяла чек со столика, аккуратно сложила его и убрала обратно во внутренний карман. Прижала ладонью. Неосознанно, как прижимают к груди что-то ценное.
— Двуногий, — голос Фырка в моей голове зазвучал с непривычной мягкостью. — Ты только что дал человеку больше, чем деньги. Ты дал ей разрешение считать себя стоящей. Это редкий навык. Пользуйся осторожно.
Я промолчал. Откинулся в кресле, закрыл глаза.
Двигатели самолёта гудели ровно, и этот гул убаюкивал, как белый шум в ординаторской между дежурствами. Через четыре часа мы будем в Москве. Через пять — я увижу Серебряного. И тогда начнётся разговор, к которому я готовился с того момента, как Кромвель произнёс фамилию Радулов.
Москва встретила нас снегом.
Мелким, колючим, совершенно неуместным для этого времени года — но Москва всегда умела удивлять погодой, и спорить с ней было так же бессмысленно, как спорить с Серебряным.
Мы спустились по трапу в серые будни подмосковного аэродрома, и Фырк, сидевший у меня в кармане куртки в материальной форме, высунул нос, фыркнул от холода и нырнул обратно.
Две чёрные машины ждали на бетоне. Правительственные номера, тонированные стёкла, водители в одинаковых тёмных костюмах — стандартный выезд Канцелярии, который я научился узнавать с первого взгляда.
Нас погрузили в заднюю машину. Молча, быстро, без лишних слов. И кортеж тронулся.
Сорок минут по МКАД, потом съезд на Рублёвку, потом — знакомый поворот на неприметную дорогу, ведущую через лес к особняку Серебряного.
Магистр встречал лично.
Это было первое, что меня насторожило. Магистр-менталист Канцелярии Его Величества не встречает гостей на крыльце.
Магистр-менталист Канцелярии Его Величества ждёт в кабинете, за столом, в позе человека, у которого всегда было и будет больше дел, чем времени.
А сейчас он стоял на крыльце. В своём безупречном костюме-тройке, несмотря на снег, без пальто, и на его обычно непроницаемом лице играла полуулыбка.
Он протянул мне руку.
— Илья Григорьевич, — сказал Серебряный. Рукопожатие его было крепким, сухим и длилось на две секунды дольше, чем обычно. Ещё один нонсенс. — Вы отстояли честь Российской Империи. Не посрамили Родину. Весь Лондон — весь Орден — в глубоком шоке. Кромвель крайне важен для наших интересов в Англии, и теперь наше влияние усилится многократно. Родина вас не забудет.
Похвала от Серебряного всегда ощущалась одинаково: приятно и подозрительно. Как укол анестезии перед тем, как начнут резать.
— С этим понятно, — сказал я, принимая рукопожатие и отпуская его первым. — Но нам нужно серьёзно разбираться с делом Демидова и похищением духов. И у меня есть вопросы по поводу информации, которую сообщил мне Кромвель. Вопросы к вам лично.
Я смотрел ему в глаза. Прямо, не мигая, и я знал, что он понимает, о чём я говорю.
Радулов. Отец. Ложь длиной в мою жизнь.
Серебряный выдержал взгляд. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но я заметил, как на долю секунды сузились его зрачки. Единственный признак того, что мой удар дошёл.
— Разумеется, — сказал он гладко. — Обсудим всё. Но не сейчас.
Он отмахнулся, а в его глазах вспыхнул азарт. А вот это было настолько непохоже на обычного Серебряного, что я почувствовал, как мои внутренние антенны встали торчком.
— Это всё подождёт, Илья Григорьевич. Пойдёмте. У меня для вас новости гораздо лучше.
Он развернулся и пошёл внутрь, и мы с Ордынской двинулись за ним через холл, мимо охраны, по коридору с дубовыми панелями.
— Помните магистра Величко? — бросил Серебряный на ходу, не оборачиваясь, и шаг его был быстрым, нетерпеливым, каким я его раньше не видел. — Дядю вашего ординатора Семёна. Мы привели его в себя. То, что мы обнаружили в его крови и ауре… — он выдержал паузу, и я понял, что этому человеку сейчас физически тяжело не рассказать, настолько ему не терпится, — это стало абсолютным открытием.
Ордынская рядом со мной замерла. Я почувствовал, как она перестала дышать на вдохе и повернулся к ней. Она смотрела на Серебряного расширенными глазами.
Я посмотрел на Серебряного.
— Двуногий, — голос астральный формы Фырка прозвучал мне прямо в ухо. — Этот змей в костюме-тройке улыбается как именинник. Я не знаю, что он нашёл, но если Серебряный настолько возбуждён — значит, мир опять перевернётся. Держись крепче.
Серебряный толкнул дверь.
Глава 9
Муром. Диагностический центр.
Тишина повисла в стеклянной переговорной, как формалин — густая, едкая, пропитывающая всё вокруг.
Тарасов стоял над бароном, упираясь кулаками в стол, и Коровин видел, как на его шее пульсирует вена — сто двадцать ударов в минуту, не меньше. Опасный пульс для мужчины его комплекции, но сейчас было не до медицинских наблюдений.
Штальберг-старший смотрел на Тарасова снизу вверх, и в его глазах было что-то, чего Коровин за сорок лет работы научился распознавать безошибочно: искреннее, абсолютное непонимание. Настоящий шок человека, которого обвинили в том, чего он не совершал.
— Он не лжёт, Глеб, — произнёс Коровин негромко.
Тарасов дёрнулся и обернулся, как будто его ударили в спину.
— Что?
— Барон дал ей только химию, — Коровин говорил медленно, тщательно подбирая слова, потому что следующая фраза должна была прозвучать точно, как диагноз. — Свой нейромодулятор. Этого хватило бы для головной боли и тошноты, но не для бинарного яда. Для яда нужен второй компонент. Алхимический субстрат.
Он помолчал и повернулся к дальнему краю стола. Туда, куда не смотрел никто.
— Приворотное зелье, — закончил Коровин. — А вот его подмешал не барон.
Альберт Штальберг сидел в углу переговорной, вжавшись в спинку стула, и выглядел так, будто из него одним движением вытащили позвоночник. Коровин наблюдал за ним с того момента, как Тарасов произнёс слово «приворот», и за эти полторы минуты парень успел пройти все стадии — от недоумения через узнавание к панике.
