Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Он замолчал. Поднял со стола стакан с остывшим чаем, посмотрел на него, поставил обратно.
— Но в её организме был второй компонент. Алхимический субстрат. Сложный, многокомпонентный, на растительно-минеральной базе — из тех, что варят в закрытых лабораториях и продают за суммы с пятью нулями.
— Откуда? — перебил Семён.
Грач посмотрел на него.
— Подождите. Сначала — механизм. Алхимический субстрат сам по себе тоже не убивает. Он работает на тонком уровне, воздействуя на нейромедиаторы и гормональный фон. Но когда эти два вещества встретились в кислотной среде желудка, а затем попали в щелочную среду двенадцатиперстной кишки, произошла реакция полимеризации. Они свернулись. Спеклись в тот синий осадок, который вы видели на экране.
Зиновьева медленно кивнула. Семён видел, как шестерёнки в её голове начали вращаться, выстраивая цепочку — так она выглядела, когда диагноз складывался, когда разрозненные фрагменты находили свои места.
— Полимер осел на стенках кишки, — продолжал Грач, — и начал выделять токсические метаболиты. Они всасывались в кровоток и окисляли железо в гемоглобине, превращая его в метгемоглобин. Плюс прямое повреждение эритроцитарных мембран. Отсюда и ваш «мазут» — кровь, потерявшая способность переносить кислород. Отсюда чёрная венозная сетка на коже. Отсюда обвал показателей. Идеальный бинарный яд. Каждый компонент по отдельности — относительно безвреден. Вместе — летален.
— Вот почему токсикология была чистой, — выдохнула Зиновьева. — Мы искали вещество в крови, а оно уже полимеризовалось и осело в кишке. В крови остались только продукты распада, которые маскировались под неспецифическую интоксикацию.
— Именно, — сказал Грач, и это было единственное слово одобрения, которое он выдал за весь разговор.
Семён сидел, переваривая. Механизм был изящным — страшно изящным, как хирургический инструмент, созданный для убийства, а не для лечения. Два безобидных вещества, встретившись в одном теле, породили нечто смертельное. Случайность? Или…
— Но нам нужно понять, что это за второй компонент, — сказал Семён. — Алхимический субстрат. Если мы определим его состав, сможем подобрать растворитель для осадка и антидот для метаболитов. Иначе она всё равно умрёт — полимер продолжит выделять токсины.
Грач усмехнулся.
Это была первая эмоция, которую Семён увидел на его лице за все время. Усмешка — короткая, кривая, одним уголком рта, и в ней было удовольствие мастера, которого наконец спросили о его специальности.
— Я знаю, что это, — сказал Грач. — Я видел такие ожоги слизистой в литературе по тёмной алхимии. Характерный люминесцентный осадок, кобальтово-синий, с кристаллической структурой по краям. Описан в трёх источниках, два из них — закрытые. Это классическая база для приворотного зелья высшего порядка.
Тишина.
Семён открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Приворотного?.. — переспросил он, и собственный голос показался ему тонким.
— Приворотного, — повторил Грач без тени иронии. — Жёсткая, подавляющая волю дрянь. Не из тех романтических капелек, которые продают на ярмарках дурачкам с горящими глазами. Полноценный алхимический субстрат высшего порядка, воздействующий на лимбическую систему через окситоциновые рецепторы. Подавление критического мышления, формирование патологической привязанности к конкретному человеку, эмоциональная зависимость. Запрещённая субстанция, за изготовление и применение которой полагается каторга.
— Чертов барон!
Тарасов ударил кулаком по столу. Стаканы подпрыгнули, чай выплеснулся на карту Елизаветы, и Зиновьева машинально, не глядя, подхватила мокрый бланк и отодвинула его на край.
— Чертов барон! — повторил Тарасов, и лицо его побагровело — жила на виске вздулась, шея налилась краской, и Семён на секунду испугался, что Тарасова самого придётся реанимировать. — Решил отбить невесту у собственного сына! Накачал девку приворотом, а сверху шлифанул своим швейцарским успокоительным, чтобы не рыпалась! Дочку себе нашёл, сволочь престарелая!
— Глеб… — начала Зиновьева.
— Что «Глеб»⁈ — Тарасов вскочил, и стул за ним отлетел к стене. — «Приходила в кабинет и плакала»! Помнишь? Он сам говорил! «Мой свет»! У кровати сидел, руки тряслись! Это не отцовская забота, Александра! Это мужик, который подсел на молодую бабу и не может остановиться!
Семён молчал, потому что Тарасов говорил то, что все они думали с того момента, как барон назвал Елизавету «мой свет» у кровати. Мысль была мерзкой, липкой, и хотелось отмахнуться от неё. Но в свете диагноза Грача отмахнуться уже не получалось.
Зиновьева сидела с прямой спиной, губы сжаты, и Семён видел, как у неё ходят скулы — она стискивала зубы, удерживая внутри что-то, что просилось наружу. Но она молчала.
Потому что Зиновьева никогда не говорила о людях то, чего не могла доказать лабораторно.
— Осуждать — не наше дело, Глеб, — голос Коровина прозвучал негромко, но Тарасов замолчал. Как всегда.
Было в этом тихом голосе что-то такое, что останавливало людей — спокойная тяжесть прожитых лет, которая давила на собеседника, как гранитная плита.
— Жизнь сложнее, чем кажется, — продолжил Коровин. Он сидел у двери, привалившись спиной к стене, и вертел в руках пустой стакан. — Люди делают страшные вещи от отчаяния. Или от любви. Иногда и от того, и от другого одновременно. Наше дело вылечить последствия. Остальное для следствия и суда.
Тарасов шумно выдохнул. Постоял, упираясь кулаками в стол, раздувая ноздри, как загнанный конь. Потом медленно, с усилием, разжал кулаки.
— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ладно. Лечить, так лечить.
Грач в этот момент встал.
Движение было таким естественным, что Семён не сразу понял, что происходит. Грач просто поднялся со стула, как человек, которому пора идти на обед. Одёрнул хирургический костюм. Посмотрел на команду — по очереди, спокойно, как преподаватель, закончивший лекцию и оценивающий, дошёл ли материал до аудитории.
— Мне это уже неинтересно, — сказал он. — Диагноз я вам поставил. Механизм химического конфликта объяснил. Чем растворять синий осадок — написано в любом учебнике по токсикологии, раздел «хелатирование полимерных комплексов». Плюс N-ацетилцистеин внутривенно для детоксикации метаболитов, но это вы и без меня знаете. Дальше сами.
Он направился к двери. Остановился в проёме, обернулся.
— Бывайте, — сказал он и вышел.
Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.
Тарасов смотрел на закрывшуюся дверь с выражением, которое Семён мог описать только как оскорблённое восхищение. Нечто среднее между «убил бы» и «чёрт, он хорош».
— Сукин сын, — произнёс Тарасов тихо.
— Гениальный сукин сын, — поправил Коровин ещё тише.
Зиновьева хлопнула ладонью по столу — не от злости, а от решимости. Звук был резкий, деловой, и он переключил комнату из режима рефлексии в режим работы.
— Хватит, — сказала она. — Семён, за мной. Идём готовить хелатный раствор и промывать кишку Елизавете. У нас есть этилендиаминтетрауксусная кислота в лаборатории, хватит для первой дозы. N-ацетилцистеин — в аптечном шкафу, второй этаж. Двигаемся.
— Я иду к Штальбергу, — Тарасов перебил, и лицо его снова налилось краской,
