Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
Тарасов открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И Семён впервые в жизни увидел на лице хирурга-громовержца выражение, не имевшее отношения к злости или насмешке. Оно было ближе всего к растерянности.
— Вторая дверь по коридору направо, — сказал Коровин. — Там шкаф, нижняя полка. Размер сорок шесть тебе будет великоват, но мельче нет.
Полчаса спустя Семён стоял в реанимационной палате Елизаветы и старался дышать ровно.
Палату погрузили в полумрак. Верхний свет выключили, горела только операционная лампа над изголовьем койки — круг света, в котором лежала Елизавета, бледная, с запавшими глазами, с чёрной сеткой на шее, уже добравшейся до подбородка.
Рядом, на передвижной стойке, светился монитор эндоскопической системы — широкий, плоский экран, сейчас показывавший заставку производителя.
Кардиомонитор пищал часто, тревожно, выводя на дисплей пульс — сто тридцать восемь, слишком быстро, сердце колотилось, пытаясь прокачать кровь, которая почти не несла кислород.
Грач стоял у изголовья.
Хирургический костюм висел на нём мешком — зелёная ткань болталась на плечах, рукава подвёрнуты дважды, штанины собраны гармошкой над кроссовками.
Он выглядел нелепо.
И при этом Семён, глядя на него, ощущал странное, иррациональное спокойствие, потому что руки Грача, державшие гибкий чёрный зонд гастроскопа, были абсолютно неподвижны.
Ни тремора. Ни колебания. Худые пальцы обхватили рукоятку эндоскопа так, как обхватывают привычный, знакомый инструмент с небрежной точностью, которая приходит только после тысяч часов практики.
— Загубник, — коротко сказал Грач.
Семён вставил пластиковый загубник в рот Елизаветы. Девушка не сопротивлялась — она была в сознании, но заторможена, и её глаза, мутные, полуприкрытые, смотрели в потолок без выражения.
Коровин стоял по другую сторону кровати, у кардиомонитора. Пальцы на кнопке экстренного вызова, взгляд на экране — давление, пульс, сатурация, три цифры, от которых зависела жизнь.
За спиной Семёна, в дверном проёме, стояли Зиновьева и Тарасов.
Напряжённая Зиновьева со сцепленными перед грудью руками, и Семён видел, как подрагивали её пальцы, сжимавшие друг друга.
Она пришла. Она сказала «запрещаю» и всё равно пришла.
И Семён не знал, что это означало — готовность реанимировать или исследовательское любопытство, которое оказалось сильнее страха. Скорее всего, и то, и другое.
Тарасов стоял, скрестив руки на груди, привалившись плечом к косяку. Лицо каменное, челюсть выдвинута вперёд, и вся его поза кричала: «Я пришёл посмотреть, как вы облажаетесь». Но он пришёл. И это тоже говорило о многом.
— Начинаю, — сказал Грач.
Зонд скользнул в рот Елизаветы, прошёл через загубник, и на мониторе эндоскопической стойки вспыхнуло изображение.
Розовая, влажная слизистая глотки, блестящая в свете крошечной камеры на конце зонда. Грач провёл зонд мягко, без усилия — лёгкое вращательное движение запястьем, и камера нырнула в пищевод.
Семён смотрел на экран, и сердце его колотилось в рёбра с такой силой, что казалось — Коровин должен слышать.
Пищевод. Бледная, ишемичная слизистая, с лёгким синюшным оттенком — нехватка кислорода, ожидаемо. Но чистая. Семён провёл глазами по экрану, фиксируя каждый квадратный сантиметр. Нормальная складчатость. Ровные стенки. Переход в кардию — аккуратный, без дефектов.
Желудок. Камера вошла в полость, и Грач подал воздух — стенки расправились, открывая обзор. Свод, тело, антральный отдел. Семён осматривал слизистую, и с каждой секундой чувствовал, как сердце, минуту назад колотившееся от надежды, начинает проваливаться вниз.
Чисто.
Бледно, ишемично, с лёгкой отёчностью — но абсолютно чисто. Никаких язв, эрозий, кровотечений, опухолей. Ничего. Желудок девушки выглядел так, как должен выглядеть желудок молодой девушки в состоянии системной гипоксии — плохо, но закономерно.
Патологии, объясняющей катастрофу в крови, здесь не было.
— Денис, — Семён услышал собственный голос и не узнал его. — Тут ничего нет. Свод чистый. Антральный отдел чистый. Привратник в норме.
Грач не ответил.
— Сатурация падает, — голос Коровина прозвучал ровно, но Семён уловил в нём обертон тревоги, спрятанный глубоко под профессиональным спокойствием. — Семьдесят четыре. Пульс сто шестьдесят. Она не держит процедуру.
— Говорил я, — Тарасов от двери, глухо, сквозь стиснутые зубы. — Вытаскивай шланг, придурок, пока не убил девку окончательно.
Грач не шевельнулся.
Его глаза были прикованы к монитору. Лицо восковое, без выражения, как посмертная маска, на которую забыли нанести краску.
Семён видел только зрачки, и зрачки эти двигались — быстро, точно, обрабатывая картинку на экране с той же нечеловеческой скоростью, с которой Грач читал историю болезни.
А потом Грач сделал движение запястьем.
Неуловимое, мягкое, как будто повернул невидимый ключ в невидимом замке. Зонд прошёл привратник и скользнул в двенадцатиперстную кишку.
— Какого… — начал Тарасов.
Кардиомонитор взвыл.
Пульс — сто восемьдесят. Давление — пятьдесят на тридцать. Сатурация — шестьдесят один. Цифры на экране замигали красным, и аппарат перешёл в режим тревоги, заливая палату пронзительным, сверлящим визгом.
Елизавета дёрнулась на кровати. Коровин прижал ей плечо, удерживая, и глаза его метнулись к экрану кардиомонитора.
— Всё! — крик Зиновьевой ударил по нервам, как электрошок. Она сорвалась с места, подлетела к кровати, и голос её зазвенел на грани срыва: — Прекращай! Экстубируй немедленно!
— Денис, хватит! — Коровин перехватил Грача за плечо. — Мы её теряем!
Грач не повернул головы. Зубы его были стиснуты так, что на скулах выступили белые пятна, и глаза горели. В них появилось то, чего Семён не видел ни разу за всё время знакомства с Грачом: одержимость. Он видел цель и не собирался останавливаться.
— Ещё пять сантиметров, — процедил он сквозь зубы.
Он толкнул зонд глубже, в нисходящую ветвь двенадцатиперстной кишки — туда, куда при стандартной ФГДС не заходят, потому что дальше начинается территория колоноскопии и хирургической эндоскопии. Семён видел, как камера на экране прошла изгиб, слизистая на мониторе поплыла, и Грач подкрутил колёсико на рукоятке, поворачивая объектив.
Кардиомонитор пискнул.
И замолчал.
На экране, на месте зелёной кривой пульса, побежала прямая линия. Ровная, плоская, мёртвая. Протяжный, монотонный сигнал заполнил палату. Звук, который каждый лекарь слышит в кошмарах и которого боится больше всего на свете.
Асистолия. Остановка сердца.
— Глеб! — Зиновьева кричала уже в полный голос. — Убери его от неё!
Тарасов сорвался с места. Два шага от двери до кровати, и его рука вцепилась в рукав хирургического костюма Грача, чтобы отшвырнуть его от пациентки.
В эту секунду Грач крутанул колёсико эндоскопа.
Камера на экране повернулась. Скользнула по стенке кишки и замерла.
— ВОТ ОНО! — голос Грача взорвал тишину.
Тарасов замер с занесённой рукой. Пальцы его ещё сжимали ткань рукава Грача, но тело застыло.
Зиновьева вскинула голову к экрану эндоскопической стойки. Коровин вскинул. Семён вскинул, и то, что он увидел на мониторе заставило его забыть о визге кардиомонитора, об асистолии,
