Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

Он покосился на Надю, потом на меня.

— Следопыт наш тоже голову чесал и ничего путного сказать не смог, а он своё дело знает, я за него ручаюсь. Мы с ним перебрали варианты. Либо тело утащила какая-то тварь покрупнее гончих, за Четвёртый порог или дальше, но тогда бы следы остались — кровь, борозды, клочья, хоть что-нибудь. Тварь, которая волочит тело, по воздуху его не несёт. А там чисто, будто метлой подмели. Либо…

Он осёкся и снова покосился на Надю.

— Говори, — сказал я ровно.

— Либо он сам ушёл, — закончил ходок, и по тому, как он это произнёс — быстро, на одном выдохе, будто выдирая занозу, — было ясно, что он прокручивал эту фразу в голове всю дорогу от Мёртвых земель до лавки. — Четверо погибли на месте, а пятый исчез без следа — это не случайность, хозяин. Если человек хочет пропасть так, чтобы его не нашли, Мёртвые земли для этого место подходящее. Дальше граница, за ней Урал, а что там с ним стало — это уже не нашего ума дела.

Он повернулся к Наде, и голос стал тише.

— Вы уж простите, госпожа. Я как есть говорю, мне врать резону нет, да и не умею я это дело. Что видел — то докладываю, а выводы уж вам делать.

Я не обернулся, молча дал ей секунду и только потом спросил:

— Что по второму вопросу?

Ходок выдохнул — тяжело, будто скинул с плеч мешок, — и заговорил заметно свободнее, уже без той осторожности, с которой подбирал слова про Ковалёва.

— Злата и Шост. Грач сразу сказал: эти двое ушли тем же путём, через Мёртвые земли, за Урал. Хитро придумано, ничего не скажешь — ни стража, ни имперские ищейки в земли не сунутся, там для них верная смерть, а Шосту через них ходить было что вам по рынку прогуляться. Двадцать лет за Третий порог, каждый раз живой, каждую тропу знал, каждую аномалию помнил, где можно пересидеть, а где лишней минуты не стоит задерживаться. Для него это не побег через смертельную ловушку, а просто дорога домой. И про Злату никто ведь не догадывался, что она ему дочка, пока поздно не стало — все думали, наёмник при Кондрате, из тех, кто за хорошие деньги кому угодно служит, ну и ладно, мало ли таких. А оно вон как обернулось…

Злата… Я дал имени осесть и прислушался к тем ощущениям, что оно вызывает.

Ничего хорошего, надо сказать. Красивая расчётливая девушка, которая двигала людьми как фигурами на доске и искренне удивлялась, когда фигуры начинали сопротивляться. Редкого таланта, этого у неё не отобрать, только вот направлены её способности были не в ту сторону. Как боевой клинок, которым кто-то решил резать глотки вместо хлеба: то же лезвие, та же острота, просто результат немного другой.

И тем не менее, когда я услышал, что она выжила, внутри что-то отпустило. Злата была та ещё головная боль, это да, и дел натворила достаточно, чтобы заслужить хорошую трёпку. Но смерть — это другой разговор. Ведь всё, что она творила, было скорее не со зла, а от дурости в голове, которая, возможно, с годами бы выветрилась.

Ну и опять же — мир вокруг неё имел свойство гореть, и чем дальше она сейчас от Сечи, тем спокойнее спят все, кто попал в радиус её творческой энергии. Так что пусть живёт. И желательно подальше отсюда. Так будет спокойнее и мне, и всем окружающим.

— Где Грач сейчас? — спросил я.

— К Кондрату пошёл, — ответил старший, натягивая шапку. — Мы как вернулись, он сразу отправился отчитываться. Туров, говорят, собирается в отъезд, вот Грач и торопился, чтобы застать.

Туров уезжает. Я покатал эту мысль в голове, прикидывая, что за ней тянется. Три месяца его имя работало надёжнее любой крепостной стены — ни Кривой, ни его шавки, ни прочие желающие урвать кусок от моего растущего дела не лезли на рожон, потому что связываться с человеком, которому должен Кондрат Туров, себе дороже.

Все об этом знали, все с этим считались, и пока Туров был здесь, этого было достаточно. Но стоит ему уехать, и те, кто терпеливо точил зубы в тени все эти месяцы, рванут к накрытому столу, а на столе, разумеется, окажусь я, и времени на раскачку у меня не будет никакого.

Значит, с Туровым нужно увидеться сегодня, пока он ещё здесь, потому что завтра могло быть уже поздно.

Ходоки получили сколько договаривались, плюс немного сверху за то, что не поленились дойти лично и рассказали всё как есть, без прикрас. Старший принял деньги коротким кивком, молодые неловко поклонились, и все трое вышли, оставив в лавке тишину, которая давила на плечи тяжелее любого разговора.

Когда шаги на улице стихли, я нашел в себе силы повернуться и посмотреть на Надю.

Она стояла у алхимического стола, опершись на него обеими руками, и смотрела перед собой. Глаза красные, но сухие, потому что Надежда Ковалёва была из тех женщин, которые плачут потом, когда никто не видит, а при людях держатся так, что позавидует иной гвардеец. Только завязка фартука была намотана на указательный палец так туго, что кончик пальца побелел.

Говорить «всё будет хорошо» я не стал, потому что не знал, будет ли, и «он жив» тоже, потому что доказательств у меня не было никаких. Вместо этого просто подошёл, встал рядом и заговорил о фактах, которые были единственным, что я мог ей сейчас предложить и что имело для неё хоть какую-то ценность.

— Надь, они не нашли его останки. Это важно.

Она не повернулась, но пальцы на завязке фартука чуть замедлились, и я понял, что слушает.

— Надь, смотри. Если бы паучьи гончие убили его вместе с остальными, останки были бы там же, рядом, потому что тварям нет никакого смысла утаскивать одно тело и оставлять четыре. Если бы что-то покрупнее забрало его, обязательно остались бы следы — кровь, борозды, хоть что-нибудь. А там чисто, ты сама слышала.

— И что это значит? — голос ровный, контролируемый,