Дитя Беларуси - Хитрый Лис

Я прошёл вглубь и увидел неприметную дверь, очевидно, ведущую в жилые помещения или кабинет священника. Поколебавшись секунду, я негромко, но настойчиво постучал.

Шаги за дверью были тяжёлыми, размеренными. Дверь открылась.

И я уставился в грудь.

Буквально. Мой взгляд упёрся в чёрную ткань рясы, натянутую на грудную клетку таких размеров, что в ней могли бы разместиться две обычные. Я медленно поднял голову. Передо мной стоял гигант. Мужчина ростом далеко за два метра, с широченными, как у медведя, плечами. Сквозь плотную ткань рясы угадывались контуры мощнейшей мускулатуры. Окладистая светлая борода с проседью, густые брови и добрые, но невероятно проницательные глаза, которые, казалось, смотрели не на меня, а сквозь меня. На его могучей груди, на толстой золотой цепи, висел массивный, богато украшенный крест, который на ком-то другом выглядел бы скорее гротескно и клоунски, но на этом исполине смотрелся абсолютно органично. Своим телом он полностью перекрывал дверной проём.

От полной, абсолютной неожиданности у меня вырвалось короткое, ёмкое и совершенно нецензурное:

— Йобанный в рот…

Гигант не нахмурился. Не возмутился. Его лицо расплылось в широченной, добродушной улыбке, обнажившей ровные белые зубы, а затем он разразился гулким, басовитым хохотом, от которого, кажется, задрожали иконы на стенах.

— Хо-хо-хо! — его смех, казалось, заполнил всё пространство церкви. — Экий словоохотливый отрок заглянул ко мне ныне. Только вот со сквернословием ты завязывай — негоже в храме божьем ругань произносить, — и внимательно меня осмотрев, дополнил, — проходи, раз пришёл.

Он сделал шаг в сторону, пропуская меня в свою келью. Комната была скромной, но чистой: простой деревянный стол, несколько книжных полок, забитых старыми томами, и пара жёстких стульев.

— Присаживайся, сын мой, — и дождавшись когда я последую его предложению, спросил, — с чем пожаловал?

Я решил не ходить вокруг да около. Вся эта ситуация была настолько абсурдной, что любые предисловия показались бы неуместными.

— Отец, я пришёл к вам не на исповедь, — сказал я прямо, глядя ему в глаза, — я пришёл за оружием.

Он приподнял густую бровь, но в его взгляде не было и тени удивления.

— Оружием? Сын мой, это дом божий, а не лавка оружейная.

— Да, знаю. Но моя цель — вампиры. И мне нужно оружие против них, — и чуть обдумав, — я понимаю, как это звучит.

Я ожидал любой реакции: смеха, недоумения, звонка в службу, занимающуюся людьми с нестабильной психикой. Но священник смотрел на меня серьёзно, чуть склонив голову набок, будто оценивая.

— А пошто тебе оружие-то супротив этих татей? — спросил он с искренним, почти детским недоумением в голосе. — Крестом её, окаянную, по лбу хрясь, да башку с шеи чпок — вот и издохла нечисть поганая. Дело-то, мало того что богоугодное, да и на пару мгновений всего.

Я застыл. Полностью. Мой мозг, привыкший ко всякому, в этот момент просто отказался обрабатывать эту информацию. Этот огромный, добродушный священник только что будничным, деловым тоном описал процесс обезглавливания нечисти, будто речь шла, не знаю, о колке дров.

Увидев выражение моего лица, отец Серафим снова не выдержал. Он откинулся на спинку своего крепкого стула, который жалобно под ним скрипнул, и залился громогласным, искренним смехом, от которого по его щекам покатились слёзы.

— Ай, прости, отрок! Ну и лицо у тебя! — выдохнул он, вытирая глаза краем рукава. — Что, не ожидал, что поверю? Зря. Уж кому как не мне, старому, знать за нечисть всяческую, что по земле нашей бродит.

Так начался наш деловой разговор. Отец Серафим подтвердил большую часть информации, которую мы с Петрой нашли. Да, серебро, разумеется, работает. Да, солнечный свет тоже. Но он добавил и детали. Вампиры, по его словам, не были единой расой. Были разные "роды", разные "кровные линии". На одних чеснок действовал как яд, другие от него разве что кривились, да сторонились. Некоторые боялись не только серебра, но и освящённого железа. Впрочем, эффект оказывало освящённое что угодно.

— Благодарю за информацию, отец, — сказал я, когда он закончил свой краткий ликбез, — я очень благодарен вам за помощь и… за то, что выслушали? Но… Что насчёт моей изначальной цели?

Он не ответил. Его взгляд многозначительно переместился на большой, окованный железом деревянный ящик для пожертвований, стоявший у входа в келью.

— Вижу, ты человек не бедный, обеспеченный, — его бас пророкотал по комнате, — а потому с тебя не убудет, коли поделишься по-возможностям. Сумма на твоей совести. А уж я эти деньги на благое дело пущу, да приют подконтрольный гостинцами порадую. Детишки рады будут.

Я оценил прямоту. Никаких ужимок, никакого лицемерия. Чистая, прагматичная сделка. Я без колебаний достал бумажник и опустил в прорезь ящика внушительную пачку купюр, затем, пару секунд поразмыслив, добавил ещё и чек. Священник одобрительно кивнул.

— Пойдём, отрок, — сказал он, поднимаясь.

Он повёл меня из кельи обратно в главный зал церкви, прямо к алтарю. Там он ловко опустился на колени, отодвинул тяжёлый ковёр и открыл неприметную, искусно встроенную прямо в каменное основание алтаря дверцу. Из этого потайного хранилища он извлёк массивную серебряную флягу с искусной гравировкой и два небольших, но увесистых литых серебряных креста на прочных кожаных шнурках.

— Держи. Вода освящена по всем канонам. Против младшей нечисти — что кислота. Старших, конечно, не убьёт, но ожог оставит знатный, даст тебе время на действия. Ну а с крестами и того понятнее.

— А молитвы? Они работают? — спросил я, принимая дары.

Он внимательно, долго посмотрел мне в глаза.

— Молитвы-то работают, сын мой. Да только не вижу я в тебе веры, — он развёл руками, — а без веры — то лишь слова простые, пустые. Вода эта тебе больше пользы принесёт.

— Есть ещё один вопрос… — решился я. — Как бы кощунственно это ни звучало… Можно ли освятить моё оружие?

Отец Серафим нахмурил густые брови, поглаживая окладистую бороду.

— Хм… Вопрос непраздный. Освящать орудие убийства — дело богопротивное. Но убиение нечисти — дело богоугодное… Хм-м-м-м… Ладно, — решился он, — приноси свой арсенал. Кой-чего измыслим.

В этот самый момент входная дверь церкви скрипнула и внутрь вошли три женщины. Все как на подбор — высокие, красивые, с той здоровой, уверенной силой, которая была свойственна местным дамам. В руках у них были большие плетёные корзины, от которых шёл умопомрачительный запах домашней еды.

— Опять ты, дубина стоеросовая, за работой про обед забыл! — с добродушным ворчанием начала одна из них, направляясь прямо к нам.

— Мы