Грандиозное событие - Морис Леблан
Ролстон бросился навстречу той, которую назвал своей невестой, подал ей руку и проводил к креслу, а сам уселся рядом. Один из головорезов, грозя пастору револьвером, велел ему встать рядом со столом.
Церемония, детали которой, видимо, были согласованы заранее, оказалась краткой. Пастор пробормотал приличествующие случаю слова. Ролстон объявил, что берет Изабель Бэйкфилд в жены. Изабель в ответ на вопрос пастора обреченно кивнула. Ролстон надел ей на палец обручальное кольцо, потом отцепил от своего мундира украшенную жемчугом миниатюру и приколол ее к корсажу новобрачной.
— Мой свадебный подарок, — с издевкой проговорил он и поцеловал Изабель руку.
Она покачнулась — видимо, ей стало дурно, — но удержалась на ногах.
— До вечера, дорогая, — сказал Ролстон. — Ваш любящий супруг нанесет вам визит и предъявит свои права. До вечера!
Он подал знак двум громилам увести пленницу.
В честь торжества откупорили несколько бутылок шампанского, пастора отблагодарили ударом кинжала, а Ролстон поднял бокал и заплетающимся языком произнес:
— За здоровье моей жены! Ну, что скажете, месье Дюбоск? Малышка будет счастлива, а? Сегодня вечером она станет супругой короля Ролстона! Теперь вы можете умереть спокойно.
Ролстон двинулся было к Симону с ножом в руке, но вдруг совсем рядом послышался какой-то грохот. Опять, как и накануне, начался фейерверк. Все резко изменилось, словно на сцене начала разыгрываться другая пьеса. Ролстон, разом протрезвев, перегнулся через борт и стал выкрикивать команды:
— На баррикады! Все по местам! Стрелять на поражение! Никого не щадить!
Приспешники Ролстона, все, кроме нескольких охранников, рванули к лестницам, громко топая. Оставшиеся пленники были связаны друг с другом, а Симона крепко-накрепко привязали к подножию мачты. Но ничто не мешало ему крутить головой, и он смог как следует рассмотреть безлюдную песчаную площадку рядом с кораблем. Из одного кратера в центре (всего их было четыре) вырывался огромный столб воды, пара, песка, серно-желтых камней, и все это рассыпалось по земле. Вместе с камнями из кратера вылетали золотые монеты.
Невероятное зрелище напомнило Симону исландские гейзеры. Это явление наверняка тоже можно было объяснить естественными причинами, поразительно лишь то, что по стечению обстоятельств сокровища с нескольких затонувших галеонов оказались именно там, где случилось вулканическое извержение. Они собрались на дне, как дождевые капли, и вскоре стекли на дно глубокой воронки, где теперь бурлили силы, разбуженные грандиозным катаклизмом.
Симону показалось, что вокруг него нагрелся воздух. Вероятно, от водяного столба исходил жар, кроме того, из него во все стороны разлетались камни, поэтому никто не осмеливался к нему приблизиться.
Между тем люди Ролстона, занявшие позиции по всей линии баррикад, вели беспощадную стрельбу. Как только началось извержение, бродяги, столпившиеся в сотне метров от этой линии, пришли в смятение, а самые отчаянные бросились на приступ. Все они были мгновенно застрелены, но на смену убитым с дикими воплями бежали другие, обезумевшие от вида чудесного золотого дождя. Отдельные монеты перелетали через заграждение и падали у их ног.
Почти все эти смельчаки тоже распростились с жизнью, а те, в кого не угодили пули, очень скоро стали пленниками, их связали и оставили дожидаться казни.
И вдруг все прекратилось. Золотоносный фонтан стал быстро ослабевать и совсем иссяк, как струя воды из шланга. Защитники баррикад усилили огонь, отгоняя осаждающих, а охранники принялись собирать золото в плетеные корзины, сложенные у корпуса судна. Ролстон метался и отдавал команды. Урожай был собран за несколько минут, и началась дележка, отвратительная и смехотворная. Глаза бандитов алчно блестели. Руки тряслись. Вид золота, блеск и звон монет, прикосновение к ним — все это сводило всю ораву с ума. Голодные хищники, оспаривающие друг у друга кровавую добычу, и те не доходили до такого злобного ожесточения. Каждый совал монеты себе в карманы или в узелок из носового платка. Ролстон упихивал золото в холщовый мешок, который прижимал к себе обеими руками. Казалось, он снова захмелел и выкрикивал в угаре:
— Прикончить всех пленных — и старых, и новых! Казним их, а трупы повесим на всеобщее обозрение, чтоб никто больше не смел к нам соваться! Убивайте их, братцы! И первым — месье Дюбоска! Ну? Кто займется Дюбоском? У меня уже нет сил.
Желающих нашлось много. Самый проворный схватил Симона за горло, прижал его голову к мачте, приставил к виску револьвер и выстрелил четыре раза.
— Браво! Браво! — завопил Ролстон.
— Браво! — в раже подхватили бандиты, окружавшие палача.
А тот накинул на лицо Симона какую-то тряпку, уже выпачканную кровью, обмотал ее вокруг мачты и завязал концы над головой, так что они торчали наподобие ослиных ушей. Толпа покатилась со смеху.
Симон ничуть не удивился тому, что остался в живых после четырех выстрелов в упор, сочтя это продолжением кошмарного сна, в котором беспорядочно громоздились непостижимые, лишенные всякой логики и смысла эпизоды. Вместо того чтобы умереть, он спасся в силу столь же абсурдного стечения обстоятельств, как и то, что привело его на грань смерти. Что это было: незаряженное оружие или приступ жалости у палача? Никакого внятного объяснения.
Как бы то ни было, он стоял, не шевелясь, чтобы никто не заподозрил, что это живой, целехонький человек, а не привязанный к мачте труп с размозженным, прикрытым тряпкой лицом.
Адский трибунал выносил и тут же приводил в исполнение один приговор за другим, сопровождая каждое убийство обильными возлияниями. Агония за агонией, стакан за стаканом. Мерзкие шуточки, богохульства, пение, гогот, и все это перекрывал визгливый голос Ролстона:
— А теперь всех повесить! Живее, братцы! Я хочу увидеть, как трупы болтаются на веревках, когда встану с брачного ложа! Меня ждет королева. Выпьем же за ее здоровье!
Бандиты опрокинули еще по стакану, громкими песнями проводили Ролстона до самой каюты, потом вернулись на палубу и споро взялись за дело, которое он им поручил, — жуткое зрелище должно было издали отпугивать охотников до наживы. Симон следил за этой адской работой по доносившимся до него репликам и взрывам хохота. Трупы вешали то за голову, то за ноги на чем попало, лишь бы повыше, и засовывали им в руки древки с окровавленными лоскутами, которые трепал ветер.
Приближался черед Симона. Еще несколько трупов, и палачи примутся за него. На этот раз ничто его не спасет. Заколют ли его кинжалом, обнаружив, что он жив, или
