Дитя Беларуси - Хитрый Лис

Морбиус оказался распят в центре площади, рыча и явно стараясь вырваться. Его грудь была полностью открыта, а руки разведены в стороны — Петра удерживала его в этой ловушке, напрягая каждый мускул своего тела.

— Сейчас, Сильвер! — крикнула она. — Я долго его не удержу!

Я не заставил себя ждать. Симбионт, почуяв финал, сформировал на костяшках "перчаток" гранёные шипы.

Срываюсь с места, вкладывая в этот замах всё: инерцию бега, силу симбионта и всю свою ярость. Мой кулак должен был поставить точку в истории "Скромного Бога".

Но в ту самую микросекунду, когда до груди Морбиуса оставались считанные сантиметры, а сам он каким-то невероятным усилием уже почти оторвал Петру от земли и готовился нанести встречный удар, мои обострённые чувства зафиксировали нечто странное — сквозь шум ливня и рёв монстра пробился свистящий звук рассекаемого воздуха.

Высококвалифицированная, Изобретательная и Совершенно Скромная Ванда Уилсон.

Скромная и абсолютно объективная Автор этих строк, лёжа на холодном, мокром рубероиде крыши в квартале от площади, с тоской наблюдала за происходящим через оптический прицел.

— Вот скажите на милость, почему всё и всегда должно идти через этот унылый пафос и превозмогание? Герои кряхтят из последних сил, злодей внезапно мутирует и становится сильнее, дождь драматично льёт как из ведра, Девушка-Паук толкает слезливые речи о человечности и пытается кого-то спасти… Божечки, дайте мне ведро, ибо я сейчас блевану. Как же это вторично и приелось! Не хватает только заунывного воя какой-то певички на заднем фоне и органной музыки!

К счастью, в этом заштампованном мире есть Ванда Уилсон. А Ванда Уилсон свято чтит классическую литературу, в которой великий Антон Павлович Чехов сказал: если в одной из сцен в кадре появляется огромная советская противотанковая винтовка ПТРС-41, то в кульминации она просто обязана выстрелить!

И пока наш хмурый красавчик там внизу готовится к своему финальному, героическому удару, Автор проведёт для вас небольшой, но крайне увлекательный оружейный ликбез.

Обратите внимание на этот восхитительный, блестящий патрон, который Ванда сейчас с любовью и лёгким эротическим придыханием запихивает в патронник. Это не просто какой-то там кусок свинца. Это кастомный, собранный на коленке шедевр для охоты на перекачанных богов! Калибр 14,5 p.e. — он же Pure Ecstasy.

Внутри этой детки скрыт массивный вольфрамовый сердечник. Зачем? Вольфрам — идеальная бронебойная штука. Он нужен для того, чтобы без проблем прошивать даже самые толстые, мутировавшие шкуры ублюдков, которые мнят себя вершиной эволюции. А вот вокруг него… о, это самое вкусное! Толстая, специально надпиленная экспансивная оболочка из чистейшего серебра.

— Следите за физикой, мальчики и девочки: вольфрам пробивает тушку, а серебро, встречая сопротивление плоти, мгновенно сплющивается, раскрываясь внутри тела эдаким смертоносным, прекрасным цветочком. И вся колоссальная кинетическая энергия этой малютки — а это, на секундочку, больше тридцати тысяч джоулей! — никуда не улетает навылет. Она почти на все сто процентов передаётся объекту! Внутри вампирского тела случается мгновенный, бескомпромиссный фарш, помноженный на тяжёлую аллергическую реакцию от контакта со святым металлом.

Ванда удовлетворённо щёлкнула тяжёлым затвором, досылая этот тридцатитысячеджоулевый аргумент в ствол, и удобно перехватила рукоять. Она задержала дыхание, успокаивая стук сердца.

В перекрестии мощного прицела идеально зафиксировалась бледная, исковерканая рожа этого графа Дракулы с алиэкспресс. Прямо по центру.

— Улыбочку, Ваше Божественность, сейчас вылетит птичка, которая снесёт вам хлебало, — ласково прошептала Уилсон.

И плавно, без рывков, потянула на себя тугой спусковой крючок. Оглушительный грохот, который заставив завидовать даже раскаты грома, сопровождаемый метровой вспышкой пламени, разорвал дождливую серость.

Антон Павлович сказал своё веское слово.

Сильвер Фокс.

Моё восприятие, разогнанное симбионтом до абсолютного предела, перешло в режим замедленного времени.

Сквозь серую пелену дождя я увидел её— огромная, невероятно массивная пуля летела прямо в Морбиуса. Она рассекала капли воды, оставляя за собой закрученный спиральный след в воздухе, и стремительно приближалась к голове мутанта.

Мой кулак, покрытый серебряными щипами, врезался в центр грудной клетки Морбиуса ровно в тот же самый миг, когда пуля достигла его головы.

Эффект превзошёл любые, даже самые смелые ожидания.

Скромного Бога не отбросило назад. Его не пробило навылет. Его просто разорвало изнутри.

Тело Майкла Морбиуса, ещё секунду назад считавшего себя истинной вершиной эволюции, мгновенно превратилось в груду ошмётков. Густое, тяжёлое кровавое облако, смешанное с серым пеплом и ошмётками плоти, повисло в воздухе, и под тяжестью ливня тут же начало оседать на изуродованный асфальт.

На площади воцарилась звенящая тишина. Исчезли крики зевак, стих даже вой сирен вдалеке. Остался лишь монотонный, барабанящий шум дождя.

Я медленно опустил руку, стряхивая с серебристой брони капли чужой крови. Броня мгновенно втянулась обратно под кожу, возвращая моим рукам человеческий вид. Я перевёл взгляд.

Петра стояла в нескольких шагах от меня. Она тяжело дышала, а её плечи под красно-синей тканью костюма мелко дрожали. Девушка пребывала в глубочайшем шоке. В её руках всё ещё были прочные белые нити паутины. А на их концах прилепились оторванные по самые плечи, бледные когтистые руки Майкла Морбиуса.

Всё остальное от самопровозглашённого божества перестало существовать. Осело кровавой грязью под нашими ногами.

Для Петры, с её светлым идеализмом и принципами, этот уровень ультимативной жестокости был слишком сильным потрясением. Одно дело — связывать бандитов, и совсем другое — держать в руках оторванные конечности человека, которого она знала и пыталась спасти.

Я шагнул к ней, не обращая ни малейшего внимания на возобновившийся, оглушительный стрёкот затворов фотоаппаратов. Журналисты оправились от шока и теперь сотни объективов были направлены на нас.

Подойдя вплотную, я мягко, но уверенно перехватил её дрожащие запястья.

— Всё закончилось, — тихо произнёс я, — отпусти.

Мой спокойный голос вывел её из ступора. Она судорожно разжала пальцы.

Не говоря больше ни слова, я шагнул вперёд и притянул Петру к себе. Я обнял её крепко и надёжно, пряча её лицо у себя на груди, укрывая её от взглядов толпы, от кровавого месива на асфальте и от жестокости этого мира, к которой её душа ещё не успела подготовиться.

Петра судорожно выдохнула. Её руки неуверенно легли мне на спину, а затем вцепились в мой пиджак с отчаянной силой. Она уткнулась мне в плечо, прячась в моих объятиях, как в единственном безопасном убежище в этом обезумевшем городе.

Вокруг нас непрерывно, как стробоскопы, сверкали вспышки телекамер. Прямо сейчас, в прямом