Зло - Виктория Э. Шваб

Виктор включил в ванной инфракрасную лампу, хотя сам обливался потом, и сгреб три шприца со столика: три было пределом; он знал, что если после третьей дозы сердце не запустится, то шанс упущен. Виктор положил их рядом с собой на кафель. Он поправил шприцы так, чтобы они лежали ровным рядком, и эта мелочь создала иллюзию контроля на время ожидания. Каждые несколько секунд он проверял у Эли температуру – не термометром, а собственной кожей. Во время репетиции выяснилось, что у них нет градусника, и Эли, проявив нетипичное для него нетерпение, настоял, чтобы Виктор положился на свое чутье. Это могло стать смертным приговором, но вера Эли в Виктора базировалась на том, что в Локленде все были уверены в его сродстве с медициной – непринужденном, почти сверхъестественном понимании организма человека (на самом деле оно не было непринужденным, но Виктор действительно часто попадал в точку). Тело – это механизм, всего лишь набор необходимых деталей, где все компоненты на всех уровнях, начиная с мышц и костей и кончая биохимией и клетками, работают на основе стимула и реакции. Для Виктора все это выглядело просто логичным.

Когда Эли показался ему достаточно теплым, Виктор начал массаж. Температура плоти под его руками повышалась, тело уже перестало напоминать эскимо и стало больше походить на труп. Виктор содрогнулся, когда под соединенными кистями затрещали ребра, но не стал останавливаться. Он знал, что если нажимать недостаточно сильно, то не заденет сердце. После нескольких движений он сделал паузу, схватил первый шприц и воткнул Эли в бедро.

Раз и, два и, три и…

Никакой реакции.

Он снова начал массаж, стараясь не задумываться о переломах ребер и о том, что Эли выглядит полностью и несомненно мертвым. Плечи у Виктора ныли, и он боролся с желанием покоситься на свой телефон, который выпал из кармана во время попыток извлечь Эли из ванны. Он зажмурился и продолжил считать и двигать сцепленные руки вверх и вниз, вверх и вниз над сердцем Эли.

Ничего не происходило.

Виктор взял второй шприц и вколол Эли в бедро.

Раз и, два и, три и…

По-прежнему ничего.

Паника желчью начала наполнять рот Виктора. Он судорожно сглотнул и возобновил массаж. Единственными звуками в ванной были тихий счет, сердцебиение – его собственное, а не Эли – и какие-то странные звуки, которые исходили из-под рук, отчаянно пытающихся снова запустить сердце его лучшего друга.

Пытающихся… безуспешно.

Виктор начал отчаиваться. У него заканчивалась надежда, заканчивались шприцы. Остался всего один. Его трясущаяся рука соскользнула с груди Эли, пальцы сжали шприц. Он поднял его – и замер. На кафеле лежало безжизненное тело Эли Кардейла. Эли, который возник в коридоре на втором курсе с чемоданом и улыбкой. Эли, который верил в Бога и в котором пряталось чудовище, как и в Викторе, – только он умел лучше его скрывать. Эли, которому все сходило с рук, который пробрался в его жизнь, украл его девушку, первое место на курсе и дурацкое разрешение на каникулярное исследование. Эли, который, несмотря на все это, был важен Виктору.

Он сглотнул и вогнал шприц своему мертвому другу в грудь.

Раз и, два и, три и…

Ничего.

И тут, за секунду до того, как Виктор сдался и взялся за телефон, Эли шумно вздохнул.

XVI

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Виктор услышал за спиной шаги босых ног: в комнату вошел Митч. Вик увидел массивную фигуру в зеркалящем оконном стекле, ощутил его так, как ощущал всех: словно все находятся под водой, в том числе и он сам, и любое движение вызывает волны.

– Опять задумался – отметил Митч, встретив взгляд Виктора в стекле.

Это была короткая привычная фраза: Митч часто так говорил, заметив, как Виктор смотрит куда-то за решетку и чуть щурится, словно пытается разглядеть сквозь стены что-то далекое. Что-то важное.

Виктор моргнул, переводя взгляд с окна и призрачного отражения Митча на пол из поддельного дерева. Шаги Митча удалились на кухню, тихо открылась дверца холодильника, из которого достали пакет. Шоколадное молоко. Митч только его и жаждал после побега: в «Райтоне» такое не давали. Виктор заламывал бровь, но не мешал причудам напарника. Тюрьма оставляла после себя голод… острую тягу. Конкретная природа желания зависела от человека.

Виктор тоже кое-чего хотел.

Он хотел увидеть, как Эли истекает кровью.

Митч уперся локтями в стол и молча выпил молоко. Виктор считал, что у его сокамерника после освобождения могут быть свои планы, намерение кого-то увидеть, но тот только посмотрел на Виктора поверх угнанной машины и спросил: «Куда теперь?» Если у Митча и было какое-то прошлое, он явно продолжал от него убегать – а раз так, Виктор с радостью готов был указать ему новый путь. Ему нравилось делать людей полезными.

Взгляд его скользнул мимо отражения Митча, устремившись в ночь за окном, и лед в стопке тихо звякнул в державшей ее руке. Они много времени провели в обществе друг друга. Они знали, когда другому хочется поговорить, а когда – подумать. Единственная проблема заключалась в том, что Виктору чаще всего хотелось подумать, а Митчу чаще всего хотелось поговорить. Виктор почувствовал, как Митч под гнетом тишины начинает ерзать.

– Ничего так, – отметил он, наклоняя стопку в сторону окна.

– Угу, – отозвался Митч. – Давненько не любовался настолько впечатляющим видом. Надеюсь, что в следующем месте, куда мы отправимся, будут такие же окна.

Виктор снова кивнул, довольно рассеянно, и прижался лбом к прохладному стеклу. Он не мог себе позволить думать про «потом» или «после». Он слишком много времени провел, думая про «сейчас». Ожидая «сейчас». «Потом» в его мире было коротким и быстрым, отделяющим его от Эли. И оно так быстро исчезало!

Митч зевнул.

– Ты точно в порядке, Вик? – спросил он, возвращая пакет в холодильник.

– В полном. Спокойной ночи.

– Ночи, – сказал Митч, бредя к себе в комнату.

Виктор наблюдал в стекле за уходящим Митчем, а потом два бледных пятна – отражение его собственных глаз на фоне темных зданий – вернули его обратно. Виктор отвернулся от огромных окон и допил стопку.

На журнальном столике у дивана лежала папка, из которой вывалилось несколько листков. Со снимка невозмутимо взирало лицо: правые