Три Ножа и Проклятый принц - Екатерина Ферез
На гладкой поверхности нефрита виднелись едва различимые красноватые прожилки. Шарик оказался неожиданно теплым, возможно поэтому чудилось, что камню недостает твердости. Безупречно гладкая, будто влажная поверхность, не имела ни единого изъяна. Свет причудливо отражался от нее, и казалось, что шарик то становился полностью прозрачным, то снова обретал непроницаемую каменную плотность. Ян Ян никогда прежде не видевший ничего подобного, поднес его ближе к глазам. Стоило дыханию коснуться нефрита, как шарик слегка завибрировал, и по ладони распространилось легкое покалывание. Через мгновение оно добралось до макушки, а оттуда потекло по всему телу. Ян Ян почувствовал, как на затылке волосы встали дыбом, и вместе с тем на него спустилось необычайное спокойствие, дыхание стало ровным, даже сердце забилось медленней. Он закрыл глаза, а когда вновь открыл, то увидел перед собой степенного пожилого мужчину, с волосами такими безупречно белыми, какие бывают только у совсем глубоких старцев.
– Здравствуй, сын, – сказал седовласый и на строгом лице появилась обаятельная улыбка. Светлые проницательные глаза, украшенные лучиками морщин, казалось, видели Ян Яна на сквозь и при этом глядели одобрительно и даже с некоторым восхищением.
– Приветствую, уважаемый, – прошептал Ян Ян, с трудом разлепив губы. На какое-то мгновение он подумал, что перед ним действительно погибший отец, тот самый, которого он едва помнил – балагур, растяпа, силач, азартный игрок, бессребреник и любитель сладкой жизни. Эта мысль обрадовала его и напугала одновременно, и он сразу отбросил ее прочь, почувствовав заключенную в ней искусительную силу. Седовласый слегка нахмурился и отступил назад.
– Эй, речник, чего застыл, а? – раздался над самым ухом ворчливый голос Гора, и Ян Ян очнулся.
Видение, только что бывшее таким осязаемо реальным, исчезло без следа. Вокруг вновь была пыльная комната с рядами полупустых этажерок, погубленным шкафом красного дерева и мертвецом.
– Что там у тебя? – спросил Гор.
– Ничего, – буркнул Ян Ян и опустил шарик в карман, где уже лежали свинцовый кастет, доставшийся ему по наследству, печать старшины сыскной стражи и пуговица, которую он так и не сподобился пришить на старую куртку.
– Ну раз ничего, так давай поспешим! Я осмотрю кабинет этого болвана. Вряд ли, конечно, он до чего-то толкового додумался…Нет, не мог… Но все ж не стоит оставлять этим негодяям и крупиц знаний, к которым они так стремятся! Подумать только, дурень Аври так мечтал занять мое место, что продался с потрохами этим проклятым заговорщикам. Вот осел…
– Поспешите, уважаемый, должно быть уже светает, —попросил Ян Ян.
Яшка спал, свернувшись калачиком прямо на кухонном столе, зажав в кулаке недогрызенную палку колбасы. Клановый платок сполз на бок, закрыв подбитый глаз, потому картина казалась удивительно мирной. Ян Ян разбудил мальчишку и велел собрать в дорогу припасов. Привел в порядок свою мантию и нацепил широкополую чиновничью шляпу.
Над Нежбором поднимался малиновый рассвет. В прохладном, густом от пряных осенних нот воздухе плыл запах свежего хлеба. Ян Яна немного знобило. Он расправил плечи и задрал подбородок повыше, опасаясь, что старик и мальчишка заметят его слабость.
Часть третья. Ла-да-бадук.
Комнату сняли сырую и темную с одним единственным мутным окошком, выходившим в такой узкий проулок, что, казалось, если хорошенько постараться, можно достать рукой до глухой кирпичной стены дома напротив. Гостиница называлась «Золотая скумбрия». Владела ей вдова по имени Аришка Грим – еще молодая женщина, с красивым лицом и странной привычкой носить одежду на пару размеров меньше, чем следовало. Цена за столь убогое жилище, пусть даже и у самого порта, показалась Юри непомерной. У нее зубы от жадности скрипели, когда пришлось отсчитать из тощего кошелька монеты, причитающиеся хозяйке. Ремуша денежные вопросы, казалось, совсем не беспокоили. А ведь именно он стал виновником бедственного положения – в первый же день половину серебра спустил на баню, шелковое белье и рубашку, новые штаны и железные пуговицы для куртки Ян Яна. А еще купил для Юри странный костяной гребешок, чем разозлил ее еще сильнее. Оставшихся денег едва хватило, чтобы снять на неделю паршивую комнатенку с двумя узкими кроватями, увешанную пучками сухого шалфея, который должен был, по словам хозяйки, уберечь жильцов от клопов и кулешат, расшалившихся этим летом. По счастью, в оплату входили завтраки, потому голодная смерть им временно не грозила. Утром вдова подавала постояльцам полные тарелки каши, сваренной на рыбном бульоне, с медленно тающим куском сливочного масла и ломтем свежего ржаного хлеба. В первое же утро Ремуш мгновенно уничтожил свою порцию и, сверкнув ослепительной улыбкой, заявил так громко, что разбудил спящую на пороге кошку, что никогда прежде не ел таких удивительных блюд. Аришка кокетливо заправила за порозовевшее ушко выбившуюся из высокой прически прядку, обозвала господина Ремуша бессовестным лгуном и предложила добавки. С тех пор в его тарелке, как будто случайно, оказывались то перламутровые гребешки, то жирные креветки, то куски розового минтая.
В гостинице «Золотая скумбрия» было двенадцать номеров, не считая комнаты на чердаке. Остальные постояльцы, по большей части, торговцы шерстью и вином из Могды, казались похожими друг на друга как две капли воды, появлялись и исчезали, не оставляя после себя никаких воспоминаний. Потому не удивительно, что вдова так заинтересовалась таинственным господином Ремушем Бомом, путешествующим с младшей сестрой.
– Вот ты подумай, какое дело, – говорила она подруге, жене булочника, когда та принесла ей утренний обжигающе горячий хлеб, – Речники, а приехали в Порт по тракту! У него клановый платок, а где остальные из его лодки? Разве бывало такое, чтобы нежборские речники в одиночку селились? Говорит, что сестра, так я и поверю… Слишком много я в жизни видала, чтобы такую соленую лапшу есть. Жалко, пропадет девка ради синих глаз.
А потом добавила с лукавым задором:
– Да я б и сама разок-другой пропала!
– Эти речники все как один такие красавцы, – мечтательно сказала жена булочника и вздохнула, вспомнив мужа, мягкого и пышного, как подоспевшее на свежих дрожжах тесто.
К счастью, Юри не подозревала о подобных разговорах, иначе сгорела бы от стыда. Она и так едва смогла примириться с необходимостью делить с Кошаком одну комнату на двоих. Ему же было совсем невдомек, почему Три Ножа вдруг переменилась,
