Три Ножа и Проклятый принц - Екатерина Ферез
Размышления Ян Яна прервали голоса, доносившиеся из приемного зала. Гор, поддавшись искушению подслушать разговор, вышел из кухни и спрятался за колонной, навострив свои огромные уши, порозовевшие после крепкого спиртного. Ян Ян встревожился и последовал за ним, наказав мальчишке сидеть тише воды, ниже травы.
Через приемный зал, освещенный падающим из высоких окон скупым светом уличных фонарей, с неожиданной скоростью семенил толстяк, прижимая к груди сверток. Лицо его багровое, как закат перед бурей, перекосилось от страха.
– Стой, жирная тварь, – кричал ему вслед мужчина в черном плаще с фонарем в руках. Он шагал широко, уверенной походкой человека, знающего себе цену, и вскоре с легкостью нагнал Пиштона Кита. Не сбавляя шага, пнул толстяка ногой, тот завалился на живот и проехал по гладкому мраморному полу.
– Дай сюда, паскудная рожа, – потребовал господин Ажу, поставив ногу в сапоге с блестящей новенькой шпорой Пиштону на спину.
Толстяк неожиданно взбрыкнул, перекатился на бок и, сжавшись калачиком, пропищал:
– Не отдам, не отдам! Где расписка? Было обещано вернуть мне расписку!
– Кто обещал? – спросил Ажу, сложив руки на груди.
– Уважаемый Лошак обещал!
– Так пусть он и возвращает, раз обещал. А я обещал, что, если ты меня разозлишь, я с тебя столько мяса срежу, чтобы хватило на рулет. Так вот ты меня уже очень разозлил, шкура свиная.
– Не отдам! А вот режь! Мне терять нечего! Я и так покойник, уж лучше тут помру, чем в Шулимах!
– Ох, ты какой смелый поросенок… – пропел Ажу, откинув с головы капюшон, бережно поставил фонарь на пол и вынул из голенища охотничий нож.
Ян Ян и Гор не видели его лица, только широкую спину и затылок, украшенный тонкой длинной, почти полностью седой косичкой с вплетенной черной лентой. Зато трясущегося от страха Пиштона в свете фонаря они видели отлично. На мгновение Ажу наклонился над ним, перекрыв обзор, и тут же снова поднялся. Пиштон взвизгнул и кинул в сторону сверток, из которого со стуком выкатился металлический предмет. Лицо толстяка, обезображенное несколькими крестообразными неглубокими надрезами на щеках и на лбу, обмякло, превратившись в кровавую маску. Он скулил и трясся, как больной пес под дождем.
– Вставай, жирная сволочь, какая же ты мерзкая тварь, – весело сказал Ажу, поднимая блестящий ковчег и пряча за пазуху.
– Потом еще спасибо мне скажешь, что я тебе кровопускание сделал, а то хватил бы тебя удар тут, а! – Ажу рассмеялся и повернулся к свету.
На вид ему было около пятидесяти лет. Плотная сетка морщин покрывала загорелое лицо с выдающимся горбатым носом и тонкими губами. Щеки впали так глубоко, как бывает, если во рту не хватает зубов. Живые глаза блестели огнем. Походка, пружинистая и плавная, похожая на полет хищной птицы, выдавала в нем человека, до краев полного жизненной силой.
Гор хрипло прошептал Ян Яну на ухо:
– Я узнал его… Это же, это же Могденский Мясник… Кровавый Змаевич…
Господин Ажу остановился, прислушиваясь. Он скользнул быстрым взглядом по колонне, за которой замерли, стараясь не дышать, Гор и Ян Ян, и уставился куда-то в темноту. Пожал плечами и натянул на голову капюшон.
– Вставай, тварь! Или ползи, если тебе так привычней.
Мясник несколько раз ударил Пиштон ногой, точно попадая в особо чувствительные места, от чего толстяк скулил все сильнее.
– Или, может, тебя прям тут и зарезать, а?
– Пощадите… – простонал толстяк, поднимаясь. Он так дрожал, что ноги едва слушались его.
– Слушай, свиноморд, а за что тебя взяли-то? Что в той расписке?
Пиштон молчал.
– Отвечай на вопрос или уши отрежу.
– Я… Я убил… – едва выдавил Пиштон и прикрыл пухлыми руками уши.
– Ты? И кого же? Комарика прихлопнул, а?
– Мальчика… в веселом доме… я не хотел! Так вышло случайно, он сам собой… может он и больной был, слабенький, может он бы и так сам собой помер!
– О, боги мои, ну ты и мразь, – весело воскликнул Мясник, – Тебе самое место в Шулимах, там такой убогий флик, как ты, был бы нарасхват. Зря ты туда не хочешь.
– Что же мне теперь делать, господин Ажу? Вдруг пропажу обнаружат? Вдруг откроют хранилище? – спросил Пиштон, семеня вслед за своим мучителем. Но тот не удостоил его ответим. Хлопнула дверь и ведомство по делам Усопших и Скорбящих снова погрузилось в тишину.
Ян Ян чувствовал, как вскипающая ярость заполняет его и вот-вот лишит рассудка. Он выругался, не разжимая зубов, хрипло, нечленораздельно, и бахнул кулаком в стену. Волна боли отрезвила его, но во рту явственно ощущался отвратительный привкус желчи.
– Спокойно-спокойно… – прошептал Гор, – Успокойся, юноша, чего же ты себя калечишь?
– Да, как же успокоиться? У убийцы ребенка они взяли расписку! Каждого мелкого воришку готовы отправить в Шулимы, а этот… этот поганый флик одним со мной воздухом дышит. Как же так-то, а? – спросил Ян Ян.
Его раскосые хищные глаза сверкнули в полутьме, и старик отшатнулся.
– Я-то думал, что они берут эти свои расписки у всякой ерунды, навроде шулеров, за пьяные драки, с мелких жуликов мзду собирают и все такое. За что Шулимы были б слишком. А вот оно, значит, что… Значит с любого, кто готов заплатить Дрошкин берет, а потом они делят меж собой. Это – старшине Лошаку, это – ночному, это – командиру, а это – на всех, по монетке каждому, чтобы рот на замке держали! И не важно, что сделано, главное, уплачено! А в Шулимы едут только те, кто без гроша? Так что ли, а? Так, господин Гор?
Старик молчал.
– И я бы стал брать? Так значит? Стал бы или они б меня… как там эта гнида Лошак сказал… глоткодеру в горло и с волчьим билетом. Стал бы я брать, а? А вы, уважаемый, знали, что они вот так вот всех душегубов и упырей от каторги берегут?
– Не всех, не всех, речник, – мрачно ответил Гор.
– Что не всех?
– Не всех берегут душегубов. Вот того, что ты сейчас
