Цвет из иных времен - Майкл Ши

Признаюсь, нами овладело такое омерзение, что мы совершенно не хотели к нему прикасаться. Взявшись за край одеяла, мы осторожно перевернули мужчину на спину, в центр кровати. На лице морщин и трещин оказалось меньше, чем на теле, а глаза были широко раскрыты, но взгляд смотрел в пустоту. Почувствовав каплю бренди на языке, он охотно сделал несколько глотков. Мы уложили его обратно, и несчастный сразу же провалился в сон.

Дышал он ровно, без труда, поэтому мы укрыли его, закрыли окно и вернулись вниз. Телефон нашелся в комнате рядом с той, в которой так и спал Хармс, и наш последующий сеанс с этим аппаратом прошел настолько безнадежно и досадно, что я чуть не завопил от ярости. Мы упрямо не обсуждали друг с другом все самые странные недавние находки; вместо этого, считай, нацелили свою тревогу и спешку на то, чтобы вызвать по телефону медиков для двух рейнджеров. Начался наш звонок с наскоро произнесенного слова оператора: «Подождите». Вернулась она к исходу десятой минуты, и началась череда переводов на другие линии, прерванных соединений, ожиданий и новых переключений – вереница выводящих из себя недоразумений, затянувшаяся почти на целый час. Весь управленческий аппарат парка бился в конвульсиях. На пару с Эрнстом мы провели урывчатые беседы с четырьмя разными людьми, причем у некоего «исполняющего обязанности помощника шерифа» получилось поговорить с наименьшими перебоями. Мы поняли, что выбрали худший момент, чтобы просить о помощи.

Менее чем часом ранее все транспортные средства и сотрудники в распоряжении администрации, а также все имевшиеся передвижные медицинские пункты, были направлены в долину на окраине парка. В той части обширного горного заповедника (крупнейшего в штате) зрела буря и произошла авария: из-за сильного ветра два автобуса, набитых двумя отрядами бойскаутов, слетели в овраг. Выжившим, застрявшим в салоне, гроза сулила смерть – автобус завяз в ручье, и повышение уровня воды легко бы их затопило. Летние дожди были не редкостью на территории парка, а в районе аварии вероятность того, что ливень затянется до раннего утра, составляла пятьдесят процентов.

Потому резкость заместителя, пожалуй, можно понять – когда я повторил симптомы рейнджеров, он рявкнул:

– Послушайте. Они при смерти?

– Ну, состояние у них тяжелое, но я не могу с уверенностью сказать, умирают они или…

– Тогда, ради бога, освободите линию и ждите курьера. Вы сами сказали, он приедет завтра. Если получится, сообщим ему, что надо приехать чуть раньше, хорошо? Либо ждите, либо сам везите их в Хаммер-Фоллс. А невозможного от меня не требуйте.

Разумеется, на тот момент мы больше ни на чем не стали настаивать. Тщетность усилий, подобно холодным миазмам, источавшимся домом, вызвала едва ли не физическую тошноту. Но останься у нас хоть капля настойчивости, Хармс бы нас пресек, поскольку ровно в этот момент он довольно твердой походкой вошел в комнату – сон, безусловно, придал ему сил.

– Телефон – собственность парка, отдайте. – Он забрал у меня трубку. – С кем говорю? – спросил он, затем помолчал и добавил: – Я Хармс, и мы вполне можем подождать. Я спал, а туристы из лагеря забеспокоились, что мы слегли. Верно, поедем с Ньюджентом. Ничего экстренного не случилось, сэр!

Как видно, резкость Хармс проявил в первую очередь затем, чтобы показать, что ни он, ни его коллега не в опасности, – поскольку уже на крыльце, провожая нас, он говорил вполне любезно.

– Благодарю за беспокойство, но не стоит выставлять ситуацию безнадежной, когда на деле это не так. Я присмотрю за Арнольдом, пока не приедет Ньюджент. Мне уже лучше. Есть у вас еще виски? Оно помогает.

– Возьмите мой бренди. Утром мы принесем еще.

– Буду признателен. Да, мы приболели, но что ж в этом противоестественного? Сходим к врачу и мигом поправимся. Обычная простуда, вот и все.

4

На обратном пути в мерцающей лесной темноте нас снедала странная резкость в последних словах Хармса.

– Понятое дело, он не хочет демонстрировать недееспособность перед работодателем. Гордый чудак, скажем так, – предположил я.

– Да, но как он выразился! «Ничего противоестественного», «обычная простуда». А ведь мы ни словом не обмолвились о… странностях. Он решительно отрицает свои ощущения. В самом-то деле, как он мог ничего не почувствовать?

Я замешкался с ответом.

– Знаешь, у меня возникло ощущение, что все не так просто. Вот что хочу сказать: его упрямство и уверенность удивляют как раз таки потому, что чувство это так отчетливо. Многие будут искать помощи, если окажутся застигнутыми врасплох сильными эмоциями и тяжелыми симптомами. Его словно предупредили, рассказали обо всем заранее. Да, он подвергся влиянию, но почему-то едва ли потрясен.

– Или же мы наблюдаем в его состоянии депрессивный эффект, коварную инертность.

Когда мы подходили к нашей яхте, миссис Грегориус помахала толстой рукой и крикнула нам:

– Дорогие профессора! Присоединяйтесь к нам! У нас есть отличное пиво. И картофельные чипсы. Научим вас играть в червы!

Компания ее пила только коктейли, но в самом начале они видели, как мы потягивали пиво, и с чего-то решили, что никакой другой алкоголь нам не по нраву.

Я склонил голову. Миссис Грегориус нравилось считать нас европейцами, – полагаю, потому, что мы были профессорами, – и я старался вести себя подобающе; к слову, еще это помогало сохранять между нами дистанцию.

– Чрезвычайно заманчивое приглашение, – ответил я. – Но нам – как вы там выразились? занудам? – нам, старым занудам, нужен полноценный сон.

– Чепуха! Давайте к нам, пиво неплохое!

А это уже сказала миссис Чатсуорт. Чатсуорты – худощавые жители среднего Запада. Она всегда приговаривала «Чепуха!», а затем выдавала разного вида обходительности: «Чепуха! Жульничаешь ты вдвое больше меня. Просто ночь сегодня выдалась удачная!» Она носила очки в оправе со стразами, хотя справедливости ради следует отметить, что стразов было в меру.

Я понимал, что нам следует как-то ответить на их неоднократные приглашения. И в то же время, утомленный долгим, мучительны днем, я, как мне кажется, искал обычного освобождения от бремени, возможности разделить тьму с временными соседями. По тому, как все четверо встревоженно вздрогнули, я понял, что на мгновение они поверили, будто я собираюсь подняться на борт. Но я лишь приблизился к яхте, положил руку на планшир и учтиво сказал:

– Мы очень ценим вашу доброту, но у нас и правда выдался тяжелый день. Только вернулись от парковых