Цвет из иных времен - Майкл Ши

– Уже подтверждено? – спросил мистер Грегориус.

Остальные молча моргали. Болезнь. Нам сразу стало ясно, что о болезнях они и слышать ничего не хотят. У толстого мистера Грегориуса – более грузного, чем жена, – были желтоватые щеки и, вероятно, высокое кровяное давление. Миссис Чатсуорт сильно кашляла от сигарет – наверняка предраковый симптом, – а муж ее, самый тихий участник компании, над которым подшучивали за то, что он больше всех пил, демонстрировал, на мой взгляд, откровенную желчность, намекающую на больную печень. Они приехали к озеру, чтобы спастись от мыслей о недугах, о неумолимой эрозии тела. Неловкое молчание и почти осязаемая враждебность в ответ на новость побудили меня высказать предположение менее суровое, чем я намеревался изначально:

– Да. Помощь уже едет. Но мы надеемся, что в озере нет ничего… вредного. Только если легкий привкус?

– Чепуха, – произнесла миссис Чатсуорт, но далеко не привычным дружелюбным тоном.

Ее муж – лысый мужчина с тонкими, как грабли, конечностями и маленьким брюшком – сказал:

– Да что уж там. Многие города берут отсюда воду. Ясное дело, все с ней в порядке. Должно быть, подцепили какую инфекцию.

Тут они отвернулись, чтобы обменяться анекдотами о вирусах гриппа, игнорируя меня.

Пока мы собирали снаряжение и провизию с нашей яхты, я почувствовал прилив раздражения.

– Черт возьми, Эрнст! Другие должны что-то чувствовать. Да, они поверхностные, много пьют, никогда не остаются наедине с озером; может, по натуре они не наблюдатели, а еще моложе, сильнее – да, да, да! И все это ровным счетом ничего не объясняет! Отрава в этом месте слишком сильна – во всяком случае, слишком отчетлива и дурна, чтобы остаться незамеченной. Не может быть, чтобы из ста пятидесяти людей только двое…

– Мы думаем лишь о том, о чем нам показали, как думать. Мы – единственные, кто столкнулся с явлением в полном объеме и научился замечать его воздействие. Так что теперь, когда оно уже не так интенсивно, он все равно, как ты говорил, совершенно отчетливо для нас. И все же, Джеральд… – тут мой друг наклонился ближе и понизил голос, – я верю, что мы чувствуем одно и то же. Думаю, сейчас оно, пусть и ненамного, но все же сильнее, чем когда мы вернулись с нашей лесной прогулки.

Мы взвалили на плечи вещи и – скорее всего, к удивлению соседей – отправились к шоссе. Мы были измотаны; каждую клеточку тела словно вывернули наизнанку и лишили сил, и все же мы, считай, удвоили темп, чтобы добраться до границы ауры озера, – настолько приятно ощущалось сопутствующее послабление страха. Перейдя шоссе, мы отыскали рощу, куда не пробирались ночные ветры. В краткое мгновение сознания, в котором я пребывал после того, как улегся, чистый воздух вокруг казался мне бальзамом, а аромат нетронутых деревьев – пьянящим вином.

Очнулись мы на рассвете. Таким чистым было утро, и так светло казалось на сердце, что перспектива вновь очутиться в нечистой близости от озера представлялась непреодолимо отвратительной.

– С аурой надо покончить. Чтобы следом не увязалась!

Вспышка гнева Эрнста отразила мое собственное невысказанное желание уехать как можно дальше от озера. В свете нашей ночной детоксикации оно виделось гораздо более отталкивающим, чем прежде.

– Предлагаю совершить утреннюю пробежку, – сказал я. – И разогнать кровь перед трудным днем.

Мы спрятали вещи там же в роще, сменили ботинки на легкие кроссовки и отправились в путь, прихватив пару фляг и пятую бутылку бурбона, которую намеревались отнести Хармсу.

Сначала мы пробежали по шоссе около мили, затем повернули назад и во весь опор промчались мимо пропускного пункта по дороге к дому рейнджеров. Прием сработал – но возможно, в утренний час аура слабела. Однако же дурной осадок, несомненно, присутствовал в воздухе. Внезапное ухудшение настроения и всплеск болезненных и горестных воспоминаний, почти материальное ощущение угрозы, напряжение тела, – все это замедляло нашу скорость и аэрацию крови, но не останавливало.

Хармс быстро ответил на наш стук с задорной улыбкой – надо полагать, он нас ждал. Лицо его мало изменилось, но при естественном освещении производило более страшное впечатление. Предложенный виски его обрадовал, но на предложение пользоваться только той водой, что мы принесли, он не отреагировал, сменив тему.

– Чувствую себя прекрасно. Арнольд поел овсянки, выпил кофе – хотя, признаться, кожа его выглядит плохо. Ну и ей-богу, вы про этого паука говорили? – Тучная черная вдова так и валялась в паутине: насест в ярде над дверью все еще оставался в тени. – Боже, ну и гигант! Ждите, сейчас что покажу.

Он нырнул в дом и через мгновение вернулся с пистолетом двадцать второго калибра. Почти не целясь, он выстрелил, и огромная луковица атласного брюшка паука лопнула, как пузырь. Хармс подмигнул нам.

– Все со мной будет хорошо, премного вам благодарен, – сказал он, вернулся внутрь и закрыл дверь.

Мы почти выбежали со двора, как тут Эрнст сказал:

– Смотри!

Створки верхнего окна – комнаты Арнольда – были открыты, а сам он стоял и глядел нам вслед. Утреннее солнце освещало дом. Покрытая трещинами, чешуйчатая грудь рейнджера и шелушащееся лицо составляли чрезвычайно омерзительное и нещадно четкое в свете зрелище. Мы помахали ему. Он лишь глядел на нас в ответ. А его глаза – страшно-неподвижные, с белыми ободками – хранили непостижимую тайну, поскольку выражали либо слабоумную безучастность, либо ступор ужаса, – и я никак не мог определить, что же именно.

– Видишь следы на стене? – внезапно спросил меня Эрнст, нарушая пристальное молчание. – От подоконника – вон там – вниз по диагонали к берегу озера в нижнем углу стены?

Слова Эрнста прозвучали магическим заклинанием – я словно разом перенесся со двора на темную лестницу, в прошлую ночь. И когда взглядом проследовал по описанной им линии, волосы на затылке у меня встали дыбом. Следы были невнятные – считай, царапины на потертой отделке. Но складывались они в дьявольски четкий узор, в нос снова ударило зловоние и накатила тошнотворная, выжидающая тьма прошлой ночи, когда луч фонаря Эрнста уничтожил давящие тени. За телефонными разговорами увиденное отошло на второй план, и с тех пор ни один из нас о ней не вспоминал. Теперь же я сказал:

– Мы оба уловили, как что-то покинуло комнату, верно? Именно это ощутили?

– Именно это ощутили.

Я взглянул на своего дорогого друга, с которым был знаком двадцать лет. В колючих черных глазах, прикрытых снегом косматых бровей, мне мерещился смех. Я с трепетом сказал ему:

– Мы сошли с ума, Эрнст.

– Совершенно спятили. Помнишь