Три Ножа и Проклятый принц - Екатерина Ферез
Юри подошла к нему и, запустив руку под пестрое одеяло, пощупала лоб и щеки.
– Ну понятно, горячий, как уголек. Потому и бредит, – сказала она Маришке и повернувшись к Рему добавила ласково, – Принц Ре Саркани, уважаемый, поспал бы ты, и мы поспим. Устала я, сил нет.
***
Ботинки за ночь не просохли. Стоило поближе к костру поставить, но Юри так устала, что и не вспомнила о них. Она решила пока не обуваться, понадеявшись, что углей догорающего костра хватит хоть на что-то. Воткнула две палки в песок и насадила сверху свои старенькие ботинки, доставшиеся ей от Дима, а тому от Багоша. Хмурая Маришка собрала одеяла в охапку и потащила в покачивающуюся на воде лодку.
– Эти твои ботинки, просто ужасные, – сказала Маришка, проходя мимо.
– А мне нравится… Удобные они, так-то.
– Страшные и вонючие.
– Сама ты вонючая… – пробурчала Юри под нос.
Утро выдалось туманное и сырое. Сизой пеленой был укрыт лес и заросли кустарника на берегу, и над водой весели рыхлые клочья. «Надо будет фонарь зажечь», – подумала Юри. Она поискала глазами свой мешок, но решила сперва дотащить до лодки котелок и оставшиеся невеликие припасы. Если бы они продолжили путешествие по Реке, пришлось бы, наверное, довольствоваться только пойманной рыбой. Рем сидел в стороне на камне, спиной к воде, набросив на плечи одеяло. Выглядел он совсем плохо, щеки провалились, как у старика, кожа и без того бледная, стала похожа на шулимский мрамор. Правая рука онемела и почти не двигалась.
Все трое препирались целое утро. Рем требовал, чтобы они оставили его здесь и убирались в Нежбор. Маришка то рыдала и клялась, что останется с ним посреди леса, то одержимо требовала невозможного – рискнуть и пройти ночью под цепью. Юри костерила обоих и обещала, что пинками загонит всех в лодку, если потребуется. Она уже твердо решила довериться Гарошу. Пусть несчастный принц против, но так ведь только потому, что не знает ее братьев. Они, конечно, не подарок и уж точно не самые праведные люди на острове, но наверняка поступят достойно, хоть и с несомненной выгодой для себя.
Маришка, прижимая свернутые одеяла к груди, почти добралась до лодки, когда из зарослей кустарника вышли трое мужчин. Они двигались неторопливо и как будто даже пританцовывали, пружинили шаг. Тот, что шел первым споткнулся о камень и хрипло хохотнул, словно ворона каркнула. Он действительно походил на птицу из-за крючковатого носа и маленьких черных глаз, потому и получил свое прозвище Птаха.
– Эй, Птаха, ты чего в ногах ослаб от такой красоты? – спросил его, шедший следом, товарищ, худой и кряжистый, с рябым бледным лицом и загорелыми до черноты руками.
– А то ж, гляди, какие куклы сладкие, – ответил Птаха, улыбнулся, и провел ладонью по изящной серебряной бабочке, приколотой на лацкан его потертой куртки.
– Паренек чур мой будет, – сказал третий, с гладким черепом, коренастый, широкий, и снял с пояса толстую ременную плеть. Голос его звучал вяло, словно через силу.
– Как скажешь, брат, – согласился рябой и вынул из деревянных ножен длинный тесак.
Юри бросила на землю поклажу, выхватила ножи, и посмотрела на Маришку. Та замерла, стоя на валуне совсем рядом с лодкой, крепко прижимая к груди одеяла так, словно они могли ее защитить.
Рем прыгнул вперед, встал между девушками и каторжниками и крикнул:
– Юри, в лодку! Быстро!
– Ох, какой ты смелый малыш, – ласково пропел Птаха, приближаясь к Рему танцующей походкой. В руке у него как будто сам собой возник кривой нож, похожий на длинный клык неведомого зверя.
– В лодку! Уводи Маришку, – повторил Рем и обернулся. Взгляд его был странен, словно он напуган и рад одновременно.
Юри прыгнула на валун, поскользнулась и чуть не упала. Убрала оружие и прыгнула снова, широко раскинув руки. Маришка, увидев ее, вздрогнула, бросила одеяла в воду.
– В лодку, живо! – крикнула Юри подруге, и та послушно перемахнула с валуна в лодку, ударилась о борт голенью и упала внутрь, разбив локоть о перекладину. Лодка задергалась, закачалась, натянула веревку. Юри тоже прыгнула, каким-то чудом не промахнулась и тут же дернула узел веревки. Отпихнула подругу, схватилась за весла, ударила по воде.
Лодка болталась и почти не слушалась. С трудом удалось развернуться, встать носом против течения.
– Очнись, бери весла! – приказала Юри подруге. Та, стоя на коленях, баюкала разбитый в кровь локоть, и, не моргая, смотрела на берег, словно завороженная.
– Бери весла, дура! Надо помочь ему, – крикнула Юри, срывая голос. Подняла весла, задрала юбку, выхватила два тонких клинка из закрепленных на бедрах ножен и развернулась к берегу, готовая к атаке.
На песке вдоль кромки воды лежали в кровавой луже ноги в рыжих стоптанных сапогах. Чуть выше у камня, на котором еще недавно сидел Рем, рядом с брошенным пестрым одеялом, распласталась, растеряв большую часть внутренностей, верхняя половина туловища. Голова, почти отделенная от тела, раскололась, как орех, но лицо осталось почти нетронутым. Распахнутые черные глазки тоскливо смотрели в сизое небо.
У Юри пересохло во рту. Она перевела взгляд на Маришку. Та беззвучно плакала.
– Что? Что случилось? Ты видела? – спросила Юри. Не добившись ответа, снова повернулась к берегу.
Там за занавесом из ивовых ветвей что-то происходило. Тишину разрезал вопль и тут же резко оборвался. Пятясь, выставив перед собой тесак, к воде вышел рябой каторжник. Руки его тряслись так сильно, что казалось, он сражается с невидимым противником.
Лодку сносило вниз по течению. Юри, вопреки здравомыслию, вопившему – беги, взялась за весла и направила лодку назад. Когда она вновь посмотрела на берег, рябой стоял на коленях, свесив голову на грудь. Громадная тень медленно выплыла из-за ветвей. Зверь черный, как деготь, увенчанный блестящими темными рогами, мягко ступал по песку. Оскалился. Алый язык скользнул меж длинных острых клыков. Медленно, словно дразня, зверь приблизился к трясущейся от первобытного ужаса жертве. В миг бросился вперед, и огромные челюсти сомкнулись, с омерзительным хрустом раздробив каторжнику череп. Куцее тело в последний раз беспомощно взмахнуло руками и рухнуло на песок.
Сердце Юри пропустило удар, а потом забилось с такой силой, будто хотело вырваться из груди. Она смотрела, как хищник терзает свою жертву и чувствовала, что к горлу подступает тошнота. Зверь повернул рогатую морду в сторону реки, дернул носом, принюхался. Хриплое торжествующее рычание прокатилось волной над лесом. Стаи птиц сорвались с ветвей и нырнули в густой туман.
