Теория волшебных грёз - Ава Райд
Мастер Госсе не изменился в лице.
– Ну да, не в буквальном смысле. Не было одного-единственного человека, написавшего эту эпическую поэму. Он – собирательный образ разных авторов; скорее всего, школы поэтов. На протяжении веков другие писатели вносили в текст свои правки. Но как персонаж, Аньюрин Сказитель реален – так же реален, как Король фейри у Ангарад. Так же реален и так же необходим. Народ Ллира нуждается в нём. Он – душа нации.
– Если душа нации требует врага, то она не имеет права на существование вообще. – Престона тошнило, вся накопленная так долго ярость поднималась в нём. – Нейрин был королём всего острова. Нам полагается верить, что война между Ллиром и Аргантом – это какая-то древняя кровная вражда. Что каждый ллириец и аргантиец должен чувствовать вражду к другому самим своим нутром. Но правда куда банальнее. Речь о богатстве, и территории, и обо всех прочих обычных, мирских вещах, которые не вписываются в сказку. Остров когда-то был единым. В его разделении нет ничего естественного или неизбежного. Лишь низменное дело рук людей.
– Да, – сказал мастер Госсе. – Человеческая прихоть и жадность лежат в основе того, что должно быть справедливой и благородной войной. – Он с лёгким отвращением покачал головой. – Тем больше причин искать убежище здесь, не так ли? Сын Арганта. Сын Ллира. Это единственное место, которое ты сможешь по-настоящему назвать домом. В этом мире ты всё равно что король.
У Престона сдавило горло. Ему пришлось сглотнуть, прежде чем он сумел ответить:
– Я не хочу править. Я просто хочу…
Его прервал оглушительно громкий треск. Один из колоколов раскололся прямо посередине и теперь умолк.
Мастер Госсе раздражённо вздохнул.
– Это из-за неё, да? Ты откажешься от всего этого ради неё?
Престон опустил взгляд на Эффи. Она снова стала совсем неподвижной, а хватка на его рубашке ослабла. Она будто снова потеряла сознание, и его пронзил приступ страха. Её веки дрогнули и закрылись.
– Да, – сказал он, подняв взгляд на Госсе. – Я отказался бы от всего. Я отдал бы всё.
– Всё, – эхом повторил Госсе. – Всё?
Его взгляд метнулся куда-то за левое плечо Престона. Престон обернулся. Позади него, в луже мутного света, стоял отец.
Сердце Престона споткнулось.
– Tadig…
Отец не ответил. Он не двинулся к нему; он лишь улыбнулся знакомой улыбкой с ямочками на щеках. Это была та самая улыбка, которую Престон видел, когда отец выигрывал партию в шахматы, когда замечал кролика на лужайке, когда целовал мать в макушку перед тем, как отправиться спать.
– И что же? – спросил Госсе. – Ты же не собираешься отказаться от всего, что этот мир может предложить?
Слёзы затуманили зрение Престона, пока он смотрел на отца, стоящего в нескольких шагах от него. Его ужасно тянуло к нему. Хотелось, чтобы его взяли на руки, снова обняли, чтобы его любил человек, который знал его не просто как аргантийского диверсанта, занудного студента литературного колледжа и мужчину, который не позволял себе плакать. Он хотел, чтобы его снова держали на руках, как маленького мальчика, мальчика, который наполовину жил в снах.
Но тот мальчик исчез, и его отец тоже исчез. Эта история дошла до последней страницы.
– Прости, – прошептал Престон. – Прости. Я люблю тебя. Da garout a ran.
Отец не ответил. Он лишь улыбался, но от него исходила любовь – теплом, которое было почти видимым, как пульсация света.
Престон плотнее прижал к себе Эффи. Она казалась тяжелее, податливее. Дышала медленно и тяжело.
Он повернулся к мастеру Госсе.
– Предлагаю просыпаться, профессор. Этому сну приходит конец.
Престон поднял взгляд, мастер Госсе за ним. Стеклянный потолок трескался, как лёд. А за ним шёл трещинами и пол Музея Спящих. Слышался грохот, громкий, близкий, будто мраморные стены дворца ломались и разлетались на осколки, как и стены музея. На спящее тело мастера Госсе сыпался дождь из штукатурки.
Наставник испуганно воскликнул.
– Элори…
– Просыпайтесь, профессор, – повторил Престон. – Если не хотите, чтобы сон стал вечным.
Он не стал дожидаться ответа мастера Госсе. Просто закрыл глаза. Колокола разбились и больше не звонили. Но за миг до того, как его выдернуло в реальный мир, он почувствовал, как хлынула внутрь вода.
Он проснулся в той же позе – голова на простыне, дыхание рваное. Медленно-медленно он поднял голову.
Белая комната плыла и кружилась. Престон пытался проморгаться, вернуть себе зрение, но всё оставалось размытыми пятнами цвета. Он не видел цифры на пищащих аппаратах, слова на обложке книги, которую оставила на тумбочке Ангарад. Не видел даже черт лица Эффи.
«Эффи!»
Престон встал, подошёл к изголовью кровати, склонился так низко, что его дыхание коснулось щеки Эффи. Так низко, что в подарок увидел: её глаза распахнулись.
Он всхлипнул:
– Эффи…
Её зелёные глаза всё ещё были мутными со сна. Но бледные губы прошептали в ответ:
– Престон…
Она всё видела? Она знала? В её мутном взгляде не было узнавания, не было незаданных вопросов. Может, она уже всё забыла: изумрудные факелы, собственную статую, стеклянный гроб, стычку с мастером Госсе?
Колокола?
Престон их не слышал. Ни отзвука, самого слабого, самого дальнего. И поэтому он понял: всё кончено. И ещё потому, что зрение опять упало. Ему снова были нужны очки. Он едва не засмеялся. Такая банальность.
Он склонил голову и взял Эффи за руки. Они были уже теплее. Кончики пальцев перестали быть голубыми.
– Любимая, – прошептал он. – Прошу, не уходи.
Эффи сглотнула. Хрипло, едва слышно она ответила:
– Ладно. Я останусь.
По щеке Престона сбежала одинокая слеза. Они не были в безопасности. Может, никогда и не будут. Но стены рухнули, и они обрели свободу.
29
Он возвысил меня и короновал, а потому, когда он пал, пала и я. Моё падение с небес было больнее, чем все дни существования в аду. Но лёжа с переломанными рёбрами на груде праха, что остался от Короля фейри, я сделала свой первый истинный вдох за много десятков лет. Каждый вдох приносил боль. Но так я понимала, что жива. Так я понимала, что свободна.
«Ангарад», Ангарад Мирддин, 191 год до Н.
Когда Эффи открыла глаза, их резал белый свет, будто она стала новорождённой, впервые вышедшей в мир, хрупкой девочкой. Пробуждение её не было мирным, не было мира и в её сне. Молчаливая бархатная тьма отпустила её, и ею вновь
