Теория волшебных грёз - Ава Райд
Сначала сдержанно, а потом – нет. Рыдания сорвались с губ, слёзы заливали и туманили стекло. Он плакал от щемящей красоты её человечности. Какая безжалостная привилегия – любить.
– Я люблю тебя, – прошептал он. Слова лились легко, и он представить не мог, что же мешало ему раньше. – Я люблю тебя. Вернись, прошу.
Тончайшие трещинки поползли по стеклу, как паутинка. Престон поднял голову, заворожённо глядя, как рушится преграда. Когда стекло разбилось, осколки не упали – растворились, не оставив следа от гроба, лишь спящая Эффи.
Престон ждал, до боли затаив дыхание. Выражение лица Эффи не менялось. Мгновения плыли мимо, словно грузный плавник, попавший в течение. Зелёные факелы дымили на стенах. Совсем рядом, за мраморными стенами, ждало море.
– Прошу тебя… Не оставляй меня здесь одного.
Даже колокола, осознал Престон, умолкли.
Он вновь приник к подушке, уткнулся в спутанные золотые волосы. Слёзы текли солёными ручьями.
И тогда он почувствовал. Легчайшее движение – будто вода под ледяной коркой. Престон поднял голову и…
Эффи сделала вдох и открыла глаза.
– Ой, – прошептала она, прежде чем он успел отреагировать или что-то сказать. – Ты здесь.
– Да. – Он издал дрожащий звук, похожий на смех; безумное облегчение выплёскивалось наружу. – Я всегда буду здесь.
Она подняла дрожащую руку, коснулась его щеки:
– Ты плачешь.
– Знаю.
– Никогда не видела, как ты плачешь.
Он снова вздохнул. Прижал её руку к своему лицу. Слёзы струились между сплетёнными пальцами.
– Знаю, – повторил он. – Это потому, что я люблю тебя.
Она сглотнула:
– Не хочу, чтобы ты плакал из-за меня.
– Ничего. Когда влюбляешься, всегда может случиться так, что придётся поплакать.
Эффи кивнула – слёзы блеснули в её глазах, подсвечивая их зелень.
– Я хочу домой, – сказала она. – Ты… ты отведёшь меня домой?
– Да, – он почувствовал соль на губах. – Обязательно.
Он наклонился и поднял её – в реальном мире, в мире наверху ему не хватило бы сил, но это царство было создано для него, и здесь его воля была законом. Он закинул руки Эффи себе на шею и подхватил её под спину и под колени. Как жених невесту. Длинный газовый шлейф её белой сорочки скользил по мрамору.
Престон вышел из первого зала, не оглядываясь. Оставил позади статуи учёного, и русалки, и девы, и рыцаря, и короля. Оставил их в вечном сне.
Второй зал изменился. Зелёные факелы догорали, давая больше дыма, чем пламени, комнату пронизывало туманное марево. Воздух стал вязким, солёным – дышать было трудно. Одежда промокла; кожа Эффи покрылась холодной испариной.
Престон огляделся, и его охватила паника. По мраморным стенам шли трещины. Оконные стёкла истончились, колыхаясь, как пергамент. Вода просачивалась в щели, лужи на полу росли, всё вокруг становилось тёмным, зыбким, близким. Мир сжимался со всех сторон.
Эффи слабо вцепилась в его рубашку, ресницы её задрожали. Он крепче прижал её к себе, направляясь к постаменту её статуи. Опять он знал, что увидит, достигнув цели, но ничто не могло смягчить агонию, охватившую его, когда сквозь солёную мглу он увидел её.
Статуя треснула прямо посередине. Расселина шла от макушки до босых ног, и в ней росли мох, водоросли и крошечные белые ракушки. Водоросли обвивали руки и ноги, мёртвая морская звезда прилипла к щеке.
Ужас приковал Престона к месту, и на мгновение он лишился дара речи. Эффи зашевелилась у него на руках, прижалась лицом к его рубашке и издала тихий жалобный звук, похожий на мяуканье. Её пальцы слегка ослабли.
Всякий раз, когда он задерживался здесь прежде, он отчаянно хотел остаться и крайне неохотно возвращался в реальный мир со всеми его банальными страданиями. Но теперь, шагая вперёд, он то и дело жмурился, надеясь, что в любой момент его вытолкнет обратно. Что он проснётся.
«У тебя мало времени», – сказал некий внутренний голос.
– Эффи. – Престон слегка встряхнул её. – Не засыпай, хорошо?
– Я стараюсь, – пробормотала она.
Теперь он снова слышал их – колокола. Поскальзываясь, Престон отвернулся от разбитой статуи и направился к арке в последний зал. Сердце колотилось неровно, не попадая в ритм с музыкой колоколов. Не попадая в ритм с его собственным тяжёлым дыханием.
Престон шагнул в третий зал и обнаружил, что он не один.
Статуя короля виднелась вдали, колокола раскачивались и гудели наверху, но перед ним, в самом центре комнаты, стоял мастер Госсе.
Наставник повернулся к Престону. Его лицо было мертвенно-бледным, покрытым испариной, но, увидев Престона, он улыбнулся.
– Элори, я не ожидал вас так скоро.
Престон поднял взгляд, посмотрел сквозь стеклянный потолок и колеблющуюся сине-зелёную воду. Он увидел внутренний зал Музея Спящих, как и прежде, и тело мастера Госсе, лежащее ничком на полу рядом с разбитым гробом Аньюрина Сказителя.
– Ну? Не спросите, как мне удалось добраться сюда самостоятельно?
– Нет, – сказал Престон. – Всё это время вы твердили мне, что дело в вере в сказки. В магию. Но это не так. Дело в желании. Если кто-то хочет достаточно сильно, он тоже может попасть сюда.
– Возможно, и так. Но не каждый может так безукоризненно лепить этот мир по своей воле. Будь это мой сон… – мастер Госсе жестом обвёл зал, —…я бы оформил его немного иначе.
Он засмеялся – высоко, тонко, и от этого звука у Престона мурашки побежали.
– Это неважно. – Престон прижал Эффи к груди. – Вы уходите. И я тоже.
Мастер Госсе склонил голову набок:
– И с чего бы вам уходить?
Над головой застонали колокола, словно наконец выдавая свой древний возраст. На них был слой ржавчины, которого Престон не замечал прежде. А стеклянный потолок, казалось, деформировался и прогибался под напором воды, которая давила, стремясь прорваться внутрь.
– Потому что это сон, – сказал Престон, – а во сне нельзя жить вечно.
– Вы, несомненно, уже поняли, что это не обычный сон. – Мастер Госсе повернулся и картинным жестом указал на статую короля. Серебряная рука поблёскивала в мутных лучах света. – У этого места есть сила, способная дотянуться до реального мира. Мы едва прикоснулись к его потенциалу. Нас ждёт так много дел…
– Нет! – выпалил Престон. – Оно не просто касается реального мира – оно оскверняет его. Оно оскверняет нас обоих. Это безумие.
– Возможно, лишь безумие позволяет увидеть всю истину целиком.
Престон лишь покачал головой. Потолок скрипнул, мелкие трещины поползли по стеклу как паутина. Море яростно билось о него, пенилось, как прибой.
– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Здесь нет истины. Лишь приятные фантазии. Приятные, как вера
