Теория волшебных грёз - Ава Райд
– Но… – начал Престон неуверенно.
– Не нужно благодарностей, – перебил Госсе тем же мягким тоном. – Однако у вас есть моя вещь. Будьте добры, верните.
Престон замер.
– Ну же, Элори. Не думали же вы, что я не замечу?
Покрывшись мурашками, Престон запустил руку в карман. Пальцы сомкнулись вокруг ключа от музея.
– Отдавайте, – сказал Госсе. – Знаете, я не считал вас воришкой. Украсть прямо со стола – дерзко. Использовать – ещё более того.
Во рту у Престона пересохло.
– Сомервелл вам доложил.
– Разумеется. Раз взлома не было, стало быть, дверь открыли ключом.
Пальцы Престона впились в металл.
– И что вы ему сказали?
Госсе благостно улыбнулся:
– Не выдал вас. Не бойтесь.
– Но…
– И в газеты это не попадёт, – продолжил Госсе. – Сомервелл проследит. Вдумайтесь: публика в ужасе и гневе узнает, что их драгоценных Спящих осквернили. Сомервелла немедля сместят. Министерство культуры, возможно, приговорит его к смерти. – Госсе мрачно усмехнулся. – Нет, содеянное вами останется нашей тайной.
– А то, что я нашёл? – Престон понизил голос. – Вы тоже видели. Аньюрин… без маски.
Выражение лица Госсе стало нечитаемым. Тень скользнула по нему, свет в глазах за дымчатым стеклом дрогнул.
– Видел, – наконец ответил он. – Но видеть – одно, верить – другое. Вы теперь верующий, Элори?
– Я верю, что нам всю жизнь лгали. О превосходстве Ллира и его мнимого короля. О сказителе, слагавшем песни в его честь. А вы знали всё с самого начала, верно? Знали, что эти истории – ложь?
– Я самый знаменитый профессор литературы в стране, – нескромно заметил Госсе. – Разумеется, мне ведомо, что кроется под той ложью, которой кормят нас политики, дабы сохранить мир и единство.
– Не мир, – возразил Престон. – Оправдание войны.
– Что ж, в некоторых случаях – да, – согласился Госсе. – Когда власти нужно сплотить граждан, им выгодно рисовать определённую картину истории острова. Определённый образ врага. Для вас же это не новость? «Нейриада» фрагментарна. Поздние учёные заполнили пробелы. Третий Спящий, Тристрам Марле, – он одним из первых внёс дополнения.
– И кое-что поправил, – холодно парировал Престон. – Подлинная история королевской дочери, живущая в местных мифах – в аргантийских! – не выставляет Нейрина в таком уж благородном и благостном свете.
– Звучит как тема для статьи, – тонко улыбнулся Госсе.
– Я не собираюсь писать чёртову статью! – Яркий свет коридора резал глаза. Престон зажмурился, ища передышки. – Просто скажите правду. Сейчас. Всю.
Брови Госсе поползли вверх:
– Я полагал, вы прежде всего учёный.
Престон и сам не знал, кто он теперь.
– Вот что, – продолжал Госсе. – Вы даёте мне то, что я хочу. Я даю вам то, о чём вы просите. Равный обмен. Звучит справедливо?
Престон открыл глаза, вздохнул. Пальцы всё ещё сжимали ключ в кармане. Под пристальным взглядом Госсе он вынул руку, протянул ключ на раскрытой ладони.
– Умница, – сказал Госсе. – Но вы ведь знаете: мне нужно не только это.
Колокола густо и торжественно зазвенели в сознании Престона.
– Знаю.
– Так идёмте. – Госсе забрал ключ и сунул в карман. – Лучшего момента не найти.
– Подождите. – Престон поднял голову и наконец встретил взгляд Госсе, не моргнув. – Я подойду к экспозиции. Сперва мне нужно кое-что сделать.
Снег падал порывами, устилая брусчатку ледяной кашей, слишком мокрой, чтобы лечь, и она таяла в опасный глянец. На озере Бала стонал и трещал лёд. А вдали грохотал искусственный гром войны: рёв бомбардировщиков, лязг танков.
Престон заткнул уши и, стараясь не упасть на ступеньках, пошёл в больницу. Его узнали у входа, пропустили. Медсёстры на посту бросали на него сочувствующие взгляды. Он встряхнул влажными волосами и свернул в коридор к палате Эффи.
Она лежала в той же безупречной, застывшей неподвижности. Глаза закрыты, дыхание медленное, тяжёлое. Последние следы румянца на щеках исчезли.
Ангарад не покидала своего поста. Она сидела у постели, склонившись над книгой на коленях. Услышав шаги, захлопнула её и подняла взгляд.
– Моя книга, – слегка покраснев, сказала она. – Знаю, звучит самовлюблённо, но я подумала, вдруг поможет. Вдруг она услышит, как я читаю вслух…
Престон опустился на стул с другой стороны кровати.
– «Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».
Ангарад охнула:
– Что ты сказал?
– Ваши слова, – ответил Престон. – Из дневника. Теперь я понимаю. Этот мир небезопасен. Никто не выдерживает реальность. За утешением мы обращаемся к снам.
У Ангарад опустились уголки губ, задрожал подбородок. Она сглотнула. Долго молчала, а когда заговорила, голос её был полон слёз:
– Если бы можно было навеки укрыться в снах… Но мы обязаны жить.
– Знаю, – сказал Престон. – Теперь я и это понимаю.
Аппараты, подключённые к Эффи, пикали мерно и упрямо. Она была бела как мрамор, Престон решился коснуться её руки – холодна как камень.
Сердце медленно проваливалось в бездну. Он взглянул на Ангарад:
– Можно мне побыть с ней наедине? – попросил он.
– Конечно, – тихо ответила она, поднимаясь. – Я подожду за дверью.
Когда она вышла, Престон какое-то время просидел неподвижно. Слушал ритм аппаратов. Чувствовал под ладонью ледяную кожу Эффи. Потом он пододвинул стул ближе, приник головой к простыне.
– Тяжело, – прошептал он в ткань. – Знаю. Держаться тяжело. Но отпускать – ещё тяжелее.
Конечно, неподвижное тело Эффи не ответило. Престон сжал её холодную руку. И наконец позволил сомкнуться тяжёлым векам.
Солёно-дымный вкус воздуха ощутился ещё до того, как он открыл глаза. Ледяные капли морской воды оседали на коже. Колени ныли, вжимаясь в мраморный пол.
Без следа своей земной слабости Престон поднялся. Стены дворца возводились вокруг будто одной лишь силой его взгляда. Вот знакомые статуи: юноша в мантии, русалка на камне, древний король на троне, рыцарь в доспехах, дева с водорослями в волосах. В этом зале всё было как прежде, так, как он и представлял себе.
Всё, кроме одного. Впереди в невозможном свете из окон сверкал стеклянный гроб.
У Престона подкосились ноги, когда он пошёл к нему. Сердце грохотало в ушах, наконец-то заглушая неумолчные колокола. Он знал, кого найдёт, но от этого не становилось легче.
Эффи лежала внутри, руки сложены на груди. Золотые волосы струились среди бледных цветов – зимних камелий. На ней была тоненькая ночная сорочка, полупрозрачная, словно сокровище из иного времени, а может, иного мира – невозможного, вечного. Лицо белое, глаза закрыты, сон глубок и беспробуден.
«Всякий сон – живая смерть».
Дрожа, Престон опустился на колени. Прижал ладони к стеклу. Он не мог понять, дышит ли Эффи: не видел ни малейшего движения груди, ни лёгкой дрожи запёкшихся губ.
Он склонился,
