Теория волшебных грёз - Ава Райд
– Простите, – прошептал Престон. – Я не знал, кому ещё позвонить.
– Не извиняйся, – ответила Ангарад.
Она шагнула к нему, Престон вдруг застыл на стуле. Как часто случалось в последнее время, слова изменили ему. Он просто сидел, а Ангарад обняла его за плечи и погладила по голове, будто он снова стал маленьким мальчиком.
27
Любой разум может выдержать лишь определённое количество нагрузки, прежде чем отринет реальность. Прежде чем отринет мудрость и рассудок. Я всегда находила для себя частицы свободы в фантазиях. Они служили мне лучше всякого щита и меча и уж точно лучше любых человеческих законов. Я жила и умирала перьями и чернилами. И как же я могла отказать себе в этом? Натуралисты считают, что сны видят даже мотыльки и бакланы.
Из дневника Ангарад Мирддин, 207 год от Н.
– Можешь не рассказывать всего, – сказала Ангарад. – Если так будет легче, можешь вообще не говорить.
Она приставила к кровати Эффи второй стул и наклонилась вперёд, уложив руки на край матраса. Ближе к Эффи, чем осмеливался Престон. Ангарад сняла своё шерстяное пальто и повесила его на спинку стула, и её белая шёлковая блузка блестела в ослепительном свете палаты.
Сперва Престон не нарушал тишину, но не потому, что так было легче, а потому, что на ум не приходило ничего, о чём не было бы больно говорить. Прошло какое-то время, прежде чем он поднял голову и хрипло произнёс:
– Это я виноват. Я ушёл… нельзя было оставлять её одну.
– Не говори так, – резко велела Ангарад. – Не думай так. Я уверена, ты сделал всё что мог.
Но может, так даже хуже, подумал Престон, если он сделал всё, что мог, а этого всё равно оказалось недостаточно? Он с тошнотой вспомнил слова матери Эффи.
«Но твоя любовь к ней ещё не значит, что ты сможешь ей помочь. Что сможешь спасти её».
Он поглядел через кровать на Ангарад, внимательно осмотрел её. Даже в модной блузке, заправленной в плиссированные брюки, даже с обрезанными волосами, уложенными в блестящий боб, едва доходящий до подбородка, она всё равно выглядела неудержимо потусторонней.
Дело было не только в её красоте – не в широко поставленных зелёных глазах, которые блестели с бледного, почти не несущего следов возраста лица, не в жемчужной коже, на которой практически не было морщин, хотя Ангарад было за шестьдесят – это было нечто неуловимое, нечто такое, что Престону не удавалось ни уловить, ни описать. Казалось, будто она не приехала сюда ни на поезде, ни на машине, а шагнула прямо из царства фейри, появилась в кругу из грибов или на росистом лугу. Будто место её было не в реальном мире, а в мифическом воздушном замке.
«Не знала я, что шов мира пролегает не между живыми и мёртвыми, но между реальным и неизведанным».
Можно ведь спросить её, понял Престон. Об этой записи в дневнике. О колоколах. О грёзах. Кто, кроме неё, ответит на его мучительные вопросы? Но Престон не смог заставить себя. Не при Эффи, лежащей между ними, заблудившейся именно там, в этом сумрачном шве между живыми и мёртвыми.
– Ты совсем вымотался, наверное, – наконец сказала Ангарад, когда стало понятно, что Престон ничего не ответит. Она говорила тихо и ласково. – Я посижу с ней, можешь пойти поспать.
Усталость навалилась на него тяжёлым плащом. Веки словно свинцом налились. Он в самом деле устал, но боялся спать. Боялся, что реальный мир окончательно выскользнет из его ослабевшей хватки. Он вновь оглянулся на Эффи, бледную как лёд под ослепительными больничными лампами. Подождал, будто она могла проснуться просто от его взгляда. Просто по желанию.
Шли секунды, она не просыпалась, и ему становилось всё больнее. Он не мог выносить этого. Медленно, мучительно Престон встал со стула.
– Вы же меня позовёте? – спросил он, едва выговаривая слова. – Если она проснётся?
– Конечно. – Ангарад накрыла своей рукой руку Эффи. – Ты ничего не пропустишь.
Когда Престон прошёл по коридору в комнату ожидания, он поразился, увидев, что к нему обернулись три знакомых лица. Мэйзи, Рия и Лото вскинули головы, когда он вошёл, все трое – с выражениями тревоги и горя.
– Что случилось? – спросил Лото, вставая с кресла.
– Она в порядке? – в этот же миг сказала Рия.
– Спит, – ответил Престон. – Они не знают, проснётся ли… не знают, когда она проснётся.
Слова будто бессмысленно опустились на пол. Ещё долго никто не шевелился и ничего не говорил. Наконец:
– Прости, – выдавила Рия. – Нельзя было оставлять её одну. Надо было присматривать.
– Она же в ванную пошла, – возразила Мэйзи, но мягко. Она погладила Рию по спине: – Откуда тебе было знать.
– Она права. – Престон устало потёр глаза.
Их жгло, не от слёз, а от их отсутствия – сколько бы он ни мигал, не получалось увлажнить их, чтобы пропало это сухое острое жжение. Тут он понял, что не помнит, когда в последний раз плакал.
– Ну, ладно, – начал Лото. – Шесть утра. Тебе надо отдохнуть.
Жалюзи в комнате были опущены, но в щели пробивались слабые лучи утреннего солнца цвета бледных лютиков. День обещал быть редким – ясным, солнечным и непростительно морозным. Никаких снежинок, никакого тумана, прячущего военные самолёты, никакой грозы, чтобы замаскировать их гул.
Лото повёл Престона из больницы в до жестокости реальный мир. Ранние пташки уже гуляли по улицам, булочники пекли хлеб, лавочники поднимали решётки на витринах. Но над городом всё ещё царила жуткая тишина военного времени. Никто не поднимал глаз. Даже те, кто гуляли группами, не разговаривали друг с другом.
Проходя мимо киоска с прессой, Престон выхватил заголовок сегодняшней газеты. «ЛЛИР НАЧИНАЕТ НОВОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НА АРГАНТ, КОТОРОЕ МОЖЕТ КОСНУТЬСЯ ГРАЖДАНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ». Под ним размещалось зернистое фото Эллсворта Гриндала, министра обороны Ллира в военной форме, отдающего честь, раздувая отвисшие щёки.
Престон скользнул взглядом по дате, и что-то мелькнуло в памяти – было в этом нечто знакомое – но сразу пропало, как погасшая искорка. Он слишком устал.
Они вернулись в общежитие, когда солнце окончательно воцарилось на горизонте. Престон машинально выполнил всё необходимое для того, чтобы помыться и переодеться, но при мысли о том, чтобы лечь в постель, испытал ужас. При мысли о том, чтобы заснуть в одиночку. Кровать выстыла без Эффи. И Престон не мог перестать думать о её белом немом лице, руках, опутанных проводами, как ветви
